Читаем Молитва к Прозерпине полностью

Помпея называли Великим, но все его величие давно осталось в прошлом. В пожилом возрасте он всегда поступал, как игрок в карты, который заполучил козыри из колоды и не хочет их потерять. Помпей никогда не рисковал и не был ни дерзким, ни отчаянным. А сопротивление нашествию тектоников требовало отваги и дерзости. Два временных консула продолжили спор о том, кто из них должен возглавить войско, и мне кажется, что этот спор продолжался бы вечно, если бы наше собрание не прервали, чтобы сообщить нам самую ужасную из новостей: тектоники уже рядом. Мы вышли из палатки и увидели их.

Они расположились на другом краю широкой равнины. Увидев наш укрепленный лагерь, тектоны устроили свой на почтительном расстоянии. Наши стены были деревянными, а они укрылись за своими гусеномусами. Я прекрасно помню, Прозерпина, лица легионеров, когда те впервые увидели последних гусеномусов, что выжили после похода. При виде этих огромных цилиндрических туш с коричневатой кожей, блестящей, словно от влаги, у людей сжались сердца.

– Вы – легионеры, – укорил их Цезарь. – С каких это пор жалкие червяки пугают римские легионы?

Все засмеялись, но этот смех не был искренним. Тектоники были рядом, на рассвете нам предстояла великая битва, выиграть которую мы не могли. Ты спросишь, Прозерпина, почему я был так в этом уверен? Я тебе объясню.

Во-первых, Либертус и его войско еще не подошли, потому что его солдаты не могли шагать с такой же скоростью, как легионеры, и их поход немного затянулся. Но самое ужасное было не это, а, вне всякого сомнения, другое. Самое главное несчастье, Прозерпина, заключалось в том, что битва должна была начаться завтра, а в этот день командовать армией должен был Помпей. Ты не ослышалась. Именно так и было.

Все это случилось по вине идиотской системы правления Республикой. Как ты уже знаешь, римляне ненавидели единоличное правление с тех самых давних пор, когда они изгнали своего последнего царя. Поэтому у них было два консула, а не один. Когда один сражался, предположим, в Азии, а другой в Африке, никаких проблем не возникало: каждый командовал своей консульской армией. Но в таком исключительном случае (как наш), когда две консульские армии должны были выступать одновременно и единым фронтом, кому надлежало ими командовать? Не смейся над моим ответом, Прозерпина, – они командовали армией по очереди: сегодня один консул, а завтра другой. Можно еще объяснить иначе: одному доставались четные дни, а другому нечетные. Клянусь тебе, Прозерпина, дело обстояло именно так! Трудно поверить, что наша нация смогла покорить мир с такими смехотворно нелепыми установками. Но так был устроен Рим до Конца Света.

Одним словом, на следующий день командование доставалось Помпею. Помпею! А теперь скажи мне: как ты полагаешь, разве мог направлять нас во время самого важного для рода человеческого сражения этот тип, который считал, что нам не следовало даже вступать в битву? Хуже не придумаешь.

Что же до Цезаря, он пребывал в отвратительном настроении. Одно из самых любимых его изречений гласило: «Я скорее буду первым человеком в самой затерянной деревушке Галлии, чем вторым в Риме», а сейчас по велению судьбы он оказался в подчинении у другого военачальника – и к тому же ни больше ни меньше как у своего злейшего врага.

Я бросился к Цицерону:

– Отец, ты должен что-нибудь придумать! Вспомни какой-нибудь юридический казус, произнеси пламенную речь, предложи политический пакт! Предложи любой выход! Но только сделай так, чтобы командовал войсками не Помпей!

Но он только покачал головой, потому что консульское правление составляло основу Рима. Это правило не могли нарушить ни законы, ни ораторское искусство, ни даже сама политика.

К вечеру я почувствовал себя очень скверно. Весь мой организм протестовал от отвращения: меня рвало, а живот то и дело пронизывала резкая боль. Не придумав никакого другого лекарства, я вышел из палатки и отправился искать Ситир Тра, хотя была уже полночь.

В лагере ее не оказалось, но мне сообщили, что кто-то видел, как она выходила через северные ворота. Ничего удивительного в этом не было: все чувства у ахий были развиты в десять раз сильнее, чем у прочих людей, и от вони легионеров их тонкое обоняние страдало непереносимо.

Я пошел более или менее в указанном направлении и отыскал ее на взгорке в лесу. Вернее, это она нашла меня. Я пробирался, раздвигая сосновые ветви, в свете луны, когда услышал голос, говоривший мне: «Иди сюда». Это была Ситир, которая, естественно, увидела меня гораздо раньше, чем я ее. Она спокойно сидела на вершине заросшего деревьями холма, упершись локтями в колени и положив подбородок на руки. Со своей позиции, скрытая ветвями, ахия могла наблюдать за лагерем тектонов.