Читаем Молитва к Прозерпине полностью

Усиленные тренировки изменяли фигуры ахий по-разному, и в данном случае превратили незнакомку в некое подобие гладиатора. Теперь, когда я увидел ее вблизи, мне показалось, что вся она до самых бровей состояла из мускулов. Ну и женщина! Мне вспоминается, что я отпрянул, точно кот, вдруг наткнувшийся на змею. Наверное, со стороны это выглядело смешно, потому что за моей спиной раздался хохот Палузи. Оказалось, что в Африке умеют шутить не хуже, чем в Субуре.

Я подошел к нему, сжимая кулаки от ярости.

– Ну как? – с издевкой сказал он. – Разве она не красива?

– Ей, чтобы стать красивой, надо есть не зайцев, а сливы!

(Я придумал этот каламбур, Прозерпина, потому что дословный перевод с латинского языка смысла не имеет: на латыни получается непередаваемая игра слов, потому что lepus значит «заяц», а lepos – «красота», и звучат они почти одинаково.) В качестве извинения за свою шутку Бальтазар угостил меня глотком горячего вина. Ожидая Либертуса, мы предавались воспоминаниям о прошлом, о Логовище Мантикоры и о том, что случилось после того, как тектоны утащили меня в недра земли.

– Когда ты исчез, Либертус сразу стал свободным человеком и прямо там, на обожженных солнцем пустошах, заговорил смело и открыто. И как же прекрасно он говорил! Слова, лившиеся из его уст, внушали людям любовь и дарили силы. Да, именно это они порождали: любовь и силу.

– А еще он подстрекал вас разрушить Рим, – заметил я.

– О, вовсе нет! Все было совсем по-другому, – поправил меня Палузи. – Сначала он говорил только о свободе и об ужасах рабства. Ситир решила последовать за ним, и рабы старого Эргастера, оставшиеся без хозяина, – тоже. Мы стали обходить угодья крупных землевладельцев провинции и всюду обращались к людям с теми же словами. Многие рабы бросали свои мотыги и присоединялись к нам. Надсмотрщики, завидев ахий, не решались пускать в ход свои кнуты. В то время Сервусу хотелось только освободить как можно больше рабов, он даже и не думал менять имя. Это беглые рабы начали называть его Либертусом, а не Сервусом. С каждым днем нас становилось все больше и больше. Когда губернатор послал против нас свои войска, я сам возглавил наших людей, и нам без труда удалось одержать победу. А вот после этого Либертус действительно заговорил о разрушении Рима. Он ненавидел Рим, потому что ненавидел рабство.

Бальтазар Палузи немного помолчал, а потом продолжил свой рассказ:

– Я тоже попал под влияние Либертуса и последовал за ним – я полюбил этого человека и хотел увидеть великие события. Когда мы подошли к стенам Утики, он попросил меня возглавить всю армию.

Палузи с самого начала стал командовать войсками и оказал этим неоценимую помощь делу Либертуса. Тот был символом революции, произносил пламенные речи и обдумывал стратегию движения рабов, которые должны были осуществлять его планы. Приверженцы Либертуса внимали его словам, словно он был полубогом. Однако именно Бальтазар Палузи давал им практические указания, по крайней мере в военных делах. Многие даже называли его уважительно «суфетом», потому что его родиной была Северная Африка. И он оказался неплохим генералом: его армия оборванцев захватила и Проконсульскую Африку, и Сицилию.

В этот момент появился Либертус. Он сел рядом, и я передал ему пожелание Цезаря: передать под его командование всех ахий армии рабов.

Если ты помнишь, Прозерпина, сразу после начала мятежа Либертуса среди последователей религии Геи началось некое подобие гражданской войны. Примерно половина монахов и ахий заявили о своей верности «земным органам власти», как они называли Республику, а другая половина встала на сторону Либертуса и его сторонников. В результате на службе Рима оказалось около шестидесяти ахий, а около сорока поддерживали повстанцев. Цезарь хотел их объединить.

Услышав это предложение, Палузи в негодовании закричал Либертусу:

– И не вздумай даже! Ахии – наша самая главная сила в военном отношении.

– Если не создадим единого командования, мы обречены на поражение, – сказал я и посмотрел на Либертуса. – Цезарь объяснил мне это так: нам необходимо объединить всех ахий по очень простой причине – когда человек хочет нанести сильный удар, он не бьет противника всеми пальцами по очереди, а сжимает их в кулак.

Либертус слушал меня, но ничего не отвечал.

– А откуда нам знать, не предаст ли нас Цезарь? – не успокаивался Палузи.

– Цезарь очень талантливый генерал, – сказал я, – но даже самый лучший военачальник не может победить противника, если у него в распоряжении нет войска.

Палузи предостерег Либертуса:

– Если ты передашь им ахий, они разоружат нашу армию без боя! Большая часть наших солдат ослабли от голода и с трудом держат в руках копья, и вдобавок так плохо обучены, что не умеют держать строй.

Мне было понятно беспокойство Палузи: остаться без ахий для генерала было так же ужасно, как для непорочной жрицы храма Весты лишиться девственности.

Наконец Либертус заговорил:

– Почему я должен доверять Юлию Цезарю?

Я ответил откровенно:

– По той же причине, что и я: у нас нет другого выхода.