Читаем Молчание сфинкса полностью

— Ну что, что вы все пялитесь? — крикнул он отчаянно. — Думаете, я идиот, псих ненормальный? Дураки! Клад — вон он, там! Я видел его, я знаю, понятно вам? Он там, внизу! Зачем вы помешали мне? Кому был нужен этот педик?! Кому нужны были они все? Никому! А деньги, золото нужны всем. Слышите, всем. Я же почти держал его в руках, он был мой — этот клад. Мой, слышите вы? А вы все погубили! Вы не видите дальше своего носа. Не верите ни во что… Дураки, дубье, тупицы проклятые!

Оперативники подняли его под мышки и поволокли к машине. А он все кричал что-то бессвязно, вырывался, оглядывался на раскоп, а затем начал истерически рыдать.

— Я хотел ему сказать, но не сказал. Он бы мне все равно не поверил, — Никита вздохнул. — Для него в его состоянии это все равно как услышать: земля плоская, а солнце — желтая тарелка, повешенная на гвоздь. О том, что никакого золота там нет, я сказал Салтыкову. Мол, не трудитесь, дорогой; копать, искать свой фамильный клад — это был наш оперативный трюк, не более того. И знаешь, он мне тоже сначала не поверил. Поверил лишь, когда я детально рассказал, как мы перенастроили его металлоискатель. Он страшно расстроился. Правда, не только из-за этого облома. Надо отдать ему должное — он говорил, что глубоко сожалеет о случившемся. Что во всем этом есть и его доля вины. Он хозяин, он отвечает. Ведь вся эта канитель с легендой о заклятом на кровь кладе Бестужевой завертелась в Лесном с его легкой руки — он рассказал эту историю. Они все ее частенько обсуждали за ужином, за бокалом, вина, лясы точили. Все вроде в шутку, не всерьез, а получилось, что Журавлев поверил… В общем, в этом Салтыков прав. Он виноват.

— Он в Париж возвращается, мне Сережа сказал, — Катя снова вернулась к статье. — Мне жаль, что он все вот так поспешно бросил на самотек в Лесном. Все-таки это очень красивое место, несмотря ни на что, овеянное такими легендами… И потом, он сам так хотел вернуться, а теперь уезжает.

— Да вернется, никуда не денется, — усмехнулся Никита. — Ты о нем не горюй. Прогуляется с Изумрудовым своим по Европам, соскучится, забудет о плохом и весной заявится назад. Поспорить могу на что хочешь. Он ведь денег уже потратил на эту усадьбу прорву. А в этом отношении он не мы, он — чистый европеец. Они деньги вот так в землю заколачивать бездарно не привыкли. Вот поедешь в свою Финляндию — сама в этом убедишься. Ладно, все вопросы ко мне? Тогда я пошел, мне еще в Пушкино звонить — ситуацию прояснять.

— После праздников увидимся, — пообещала Катя. Он ушел, а она закончила статью к семи вечера. Позвонила «драгоценному В.А»: спешу, лечу, мчусь домой. Буду раньше тебя, что приготовить на ужин?

Особых препятствий на пути для возвращения домой на этот раз ей не встретилось. Вечер был морозный и ясный, самый предновогодний. Снега вот только в Москве было маловато — гораздо больше его было в Лесном. В пустынном парке в темноте белели сугробы. Пруды замерзли. Дом, флигель, павильон «Зима» — все было заперто, заколочено, недостроено, недоделано, брошено. На обледенелых дорожках не было видно ничьих следов. После всего происшедшего местные жители обходили парк стороной.

Однако не все.

По аллее среди сугробов к скованному льдом Царскому пруду шествовала осторожно, с опаской маленькая сгорбленная фигурка в овчинном полушубке и валенках. — Ничего не видать, хоть глаз коли… Выходил — месяц был, а тут провалился куда-то, — бормотала фигурка старческим скрипучим фальцетом.

Это был не кто иной, как Алексей Тимофеевич Захаров, о важных показаниях которого Катя столько всего написала в своем репортаже.

Но Захаров этого не знал. Ему вообще было не до таких пустяков. Он пустился в путь из родных Тутышей в Лесное по нехоженой зимней тропе совсем не ради уголовного дела. Он с усилием волочил за собой санки, а на них притороченный тяжелый сверток в брезенте. В нем время от времени что-то глухо многозначительно звякало.

Достигнув берега пруда, Захаров остановился, сдвинул на затылок старую кроличью шапку, вытер взмокший, лоб. Прямо перед ним белел в темноте заснеженный провал — яма с обмерзшими неровными краями.

Захаров нагнулся к санкам, раскрыл брезент — там были лом и лопата. Он взял то и другое в охапку, засеменил к раскопу, примерился, прыгнул вниз. Охнул — попал прямо в сугроб. В яме было полно снега.