Как это похоже на сестру! Все как в тот раз, давным-давно, когда она отказалась вместе с братом вернуться в Ханян. Когда она отвергла брата. Горечь, сковывающая мои мышцы, вдруг ослабла. Ведь я… я передала брата в руки полиции и даже не спросила его версию событий. Я слишком боялась встретиться с ним лицом к лицу. И теперь я даже не знала, кого из нас винить в большей безжалостности – меня или сестру.

– Да, – шепотом согласилась я. – Нужно ему помочь.

Рюн провел рукой по лицу.

– Я давно говорю, хозяин слишком погрузился в это дело. Врач велел ему отдыхать, а он не слушает. А теперь еще и это! Я недавно заглянул к нему в комнату, а там он в темноте сидит. Замер, точь-в-точь замерз. Спать не может, что ни ест – все наружу выходит. Мне кажется, он боится. Я еще никогда не видел хозяина таким беспомощным.

Все встало на свои места. Вот почему я оказалась в Ханяне. Теперь мне все стало ясно.

Глаза сами по себе обратились к ночному небу, подобно танцующим волнам, тянущимся к полной луне. Я вспомнила старую историю брата. Про брата-Луну и сестру-Солнце. В свое время эта сказка о детях, спрятавшихся от тигра на небе, произвела на меня неизгладимое впечатление. Брат решил запереть себя во тьме, чтобы сестре было нечего бояться…

Я не знала отчего, но глаза мои будто загорелись огнем.

Теперь я стану луной для брата. Я спасу человека, которого когда-то называла орабони, старшим братом, – хоть от казни, хоть от собственной тьмы.

– Рюн, – провозгласила я. – Я иду в деревню Мёнмок.

Двадцать

– Будь осторожна, – предостерегла меня госпожа Кан.

Из-за ее спины мне улыбнулась Сунхи.

– Ничего не бойся и делай то, что должно. Ради утомленных и испуганных, создай рай на холодных костях этой земли.

Я сцепила руки и, глубоко поклонившись, попрощалась с женщинами. Интересно, увижусь ли я с ними еще? Возможно, уже скоро их обвинят в измене и приговорят к смерти.

Я выпрямилась. Я старалась запомнить их мягкие прикосновения и улыбки. Прошлой ночью они меня накормили и напоили чаем. Каждая тарелка и миска были наполнены щедростью и благодарностью.

Я не верила в их западного бога, но точно знала: в прошлой жизни госпожа Кан с дочерью были мне любящими тетушкой и двоюродной сестрой.

Госпожа Кан шагнула ко мне.

– Сейчас мы видим лишь темноту, но наступит время и для яркого утра, – большими ладонями она обхватила мои шершавые пальцы. – Соль, я молю бога, чтобы он благословил твою жизнь. Пусть ты найдешь доброту везде, куда бы ни направилась.

* * *

Я надвинула саткат пониже, чтобы стражник у Восточных ворот не смог рассмотреть моего лица. Показала ему документы одного из слуг госпожи Кан, которые она мне выдала. Мужчина кинул на меня беглый взгляд, но увидел лишь серые одежды, порванные, грязные, подвязанные черным поясом. Такой же пучок, как у мужчин, спрятанный под соломенной шляпой. В его глазах я выглядела безобидным долговязым юношей.

Он кивнул мне подбородком на ворота, чтобы я шла дальше.

Из столицы я извилистой дорогой двинулась на восток, где река Хан встречалась с горами Ёнма и Ачха, силуэты которых вырисовывались в лиловом утреннем небе. Меня пробрала дрожь. Было холодно, и я мысленно поблагодарила госпожу Кан за хлопковую подкладку под одеждой. Хотя на дворе еще была осень, ночью выпал снег и покрыл поля и горы белым, как кости, покровом.

Заслышав шаги за спиной, я нервно обернулась. Это оказался водонос с коромыслом и двумя бадьями, из которых то и дело выплескивалась вода. С обгоревшего лица на меня смотрели выпученные глаза. На одно короткое мгновение наши взгляды встретились. Я зашагала быстрее, пока он не превратился в маленькое пятнышко позади.

Я всего боялась. Никому нельзя было доверять.

На подходе к горам ветер усилился. Вершины заслоняли солнце, и я шла через ледяное море теней. Несколько прядей выбились из-под шляпы, лезли в лицо. Порой я не видела ничего, кроме волос, порой – лишь осколки лилового неба и огромных гор. Пару раз я останавливалась, собирала волосы и оглядывалась, проверяя, не следит ли за мной кто. А потом заставляла себя идти дальше.

Путь мне предстоял недолгий, и все же он казался бесконечным – как тогда, когда мы с братом и сестрой плыли обратно на полуостров после трех лет изгнания.

«Я люблю старшую сестру. Люблю небо. Люблю море. Люблю рыбок в нем, – перечисляла я, перебирая пальцами длинные травинки. – Но больше всех я люблю тебя, орабони!»

«Больше всех».

Заледеневшими пальцами я залезла за пазуху. Еле отыскала, но все же достала и развернула лист бумаги, на котором нарисовала портрет брата: его затененные глаза, круглое лицо, робкую улыбку.

Он принадлежал прошлому, и он никогда его не покинет. Даже чтобы разыскать меня.

Я поцеловала лист и разорвала его напополам, потом еще и еще, вслушиваясь в шелест бумаги. Раскрыв ладони, я позволила ветру унести клочки, и они разлетелись в разные стороны, как мотыльки.

* * *