Я спряталась в переулке, достаточно далеко, чтобы стражники меня не заметили, но достаточно близко, чтобы наблюдать за суетой у открытых ворот. Из ведомства вышли старшие полицейские, между которыми, гордо выпрямив спину, вышагивал мужчина, облаченный в синие одежды. В лунном свете сверкнула серебряная вышивка.

Инспектор Хан.

Луна ярко светила над ведомством, по раскинувшемуся небу плыли облака. Из главных ворот вышел старший полицейским Сим и встал рядом с инспектором Ханом. Немного погодя выехал командор Ли. Лошадь под ним заржала, и ее голос эхом разнесся по улицам.

Завыл осенний ветер, закачались бумажные фонари на карнизах.

Послышался цокот копыт и еще одно громкое ржание лошади.

Лошадь. Я нахмурилась, покатала это слово на языке, пока наконец не вспомнила существо, идущее с ним в паре. Дракон.

И внезапно все разбросанные кусочки встали на свои места.

Ожерелье в руке госпожи О. Подвеска рядом с местом ее смерти – такая же, как у советника Чхои, только деревянная, а не нефритовая. Может, это просто совпадение. Но кое-что меня беспокоило.

Я подползла к углу стены. Выглянула на дорогу. Длинные тени от факелов дрожали на ветру. Полицейский Сим стоял возле ворот: скулы напряжены, глаза – черные впадины под полями полицейской шляпы. Что я знала о полицейском Симе? Он был внебрачным сыном, он предал своего друга инспектора Хана – и ради чего? Неужели Сим стал бы выдавать товарища из-за плохого самочувствия? История знала немало случаев, когда солдаты из верности прикрывали гнуснейшие поступки друг друга. Так почему же Сим вдруг решил сознаться? Наверняка в этом как-то замешан советник Чхои. Есть какая-то причина, почему из всех людей именно советник вмешался и убедил командора Ли отпустить Сима. Возможно, они заключили какую-нибудь сделку… Но какую?

Я отступила обратно в тень и прижалась спиной к стене. Меня не отпускал вопрос, что же могло связывать старшего полицейского Сима и советника. А потом меня осенило. Сим был незаконнорожденным, и Эджон как-то говорила, что его отец усыновил племянника, лишь бы не делать Сима наследником. То же сделал и советник Чхои. Что, если это не совпадение? Что, если они связаны кровью и советнику это известно? Может ли он обратить это в свою пользу?

Мышцы плеч свело напряжением, я поднесла кулак к губам, чтобы не разразиться ругательствами от переполнявших меня чувств: страха, замешательства, но большей частью – тревоги.

«Соль-а, – услышала я укоризненный голос сестры. – Подобные подозрения тебя убьют».

Пробежавший по коже холодок предупреждал меня: сестра права. Этот путь приведет меня к горе, усеянной скалами, о которые легко разбить череп, и норами, в которых легко сломать лодыжку. Скорее всего, в убийствах был замешен не просто полицейский, а чиновник. Но я не собиралась отступать, а значит, передо мной стоял лишь один вопрос.

Что мне делать дальше?

Девятнадцать

Однажды к берегам Хыксана пристал королевский корабль, и в двери нашего соседа постучались солдаты. Его приговор сменили с изгнания на казнь. Не проронив ни единой слезинки, он переоделся в лучшие одежды и четыре раза поклонился на восток, в направлении дворца Чхандок, благодаря короля за то, что его не стали позорно обезглавливать. После этого приговоренный выпил полную чашу мышьяка, тот обратил его внутренности в сплошное кровавое месиво, и мужчина умер мучительной смертью, задыхаясь в крови.

Неужели инспектор Хан умрет той же смертью? Позволит ли он себя убить? Я всегда боялась его, но ведь на деле он был обычным человеком. Не богом. Если бы командор Ли захотел, он бы раздавил его, как червя.

Вслед за тихими голосами я дошла до восточной стены поместья инспектора Хана. Стена была ненамного выше меня, поэтому, подпрыгнув, я сумела ухватиться за покрытый черной черепицей край и подтянуться. Там меня ждала, судя по близости к внешнему крылу, мужская половина поместья. Здесь мужчины обычно обсуждали насущные вопросы, писали стихи, играли на инструментах вроде комунго[54]. Павильон посередине окружали полицейские.

Мышцы горели огнем под моим весом, но я не смела отвернуться. Я чувствовала, что инспектору что-то грозит. В любой момент приедет солдат с фарфоровой чашей яда, а я только и могла прокричать: «Остановитесь!» Я уже не была так уверена в собственных обвинениях по отношению к инспектору.

«Она мертва, она мертва», – рыдал инспектор Хан в ту ночь, когда убили госпожу О. Она мертва – я думала, он имеет в виду госпожу О, но теперь вдруг засомневалась. А что, если спьяну и с ужаса инспектор Хан и вправду принял госпожу О за мать? Дождь лил как из ведра, из горла женщины сочилась кровь… Прямо как из ран его матери, спрыгнувшей с утеса на скалистый берег. Может, он поднял госпожу О на руки? Потому и испачкался в крови? «Мама мертва, мама мертва».