Читаем Моя Гелла полностью

Она заявилась на порог со словами «у меня гениальный рецепт, а у дедов нет духовки», и я даже не подумал сопротивляться. Это стало нашими буднями. Я ее жду, она приходит, и становится хорошо. Я никуда не тороплюсь, мне больше ничего не нужно, Гелла занимается своими делами, превращает мою квартиру в поле боя и исчезает, а потом возникает в квартире снова. Это похоже на то, что между нами было раньше, но с той лишь разницей, что теперь мы всегда на связи. Она живет в моем телефоне, засыпает и просыпается с моими сообщениями, рассказывает мне все, что только придет в голову. Она не красивая картинка, что раньше мелькала передо мной полчаса в день, Гелла-человек – одна сплошная неприятность. Она забывает ключи от дома, простывает, потому что на кудри не натянулась шапка, пытается спасти с дерева кота и царапает руку. У Геллы слишком большое сердце, и это оказывается проблемой, а я никогда не думал, что это может так работать. Мне казалось, что люди, которые любят всех, живут беззаботно и легко. Забот у Геллы полно, и я оказываюсь их участником. И с ней все сложнее и сложнее дружить, а она убеждена, что это хорошая идея, но это уже просто смешно. Я вижу, как Гелла краснеет всякий раз, как мы смотрим друг на друга. У нее перехватывает то и дело дыхание, по коже бегут мурашки, и она постоянно вертится где-то рядом. Мне даже не нужно просить. И тем интереснее наблюдать, что будет дальше, в какой момент напряжение достигнет пика, и Гелла сдастся.

Но пока она просто вертится поблизости, кормит меня домашней едой и краснеет.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, хватаясь за чашку, в которой замешивала тесто.

– Перевод для моего клиента, Вэя, он китаец, сын владельца крупного предприятия и представитель отца в России. И он вечно упускает все сроки. А я его вроде как спасаю.

– Ты кризисный переводчик, – смеется Гелла. – Мне кажется, я никогда не буду в этом достаточно хороша.

– А как ты попала в наш вуз, если…

– Я люблю языки. Просто упустила время. Я всю жизнь прожила бездомной, то с родителями, то с дедами. Когда я была совсем маленькой, пару раз в неделю меня забывали водить в школу, а в старших классах так же пару раз в неделю обязательно что-то случалось, почему я не могла пойти на уроки, и не представляю, как я вытянула на серебряную медаль. Я просто мастер самообучения.

Она пожимает плечами, улыбается, и я вижу, что это не жалобы. Это жизнь, к которой Гелла так привыкла, что не умеет иначе. Иногда ей нужна помощь, и она ее просит. У нее нет дома, и она его ищет. Она не хочет жалости, но мне хочется ее пожалеть. И защитить. И то, что требует прямо сейчас перевернуть ситуацию в свою пользу, должно умолкнуть, потому что Гелла хочет, чтобы мы были друзьями, и мы будем. И, как хороший друг, я киваю на стул напротив и закрываю свой перевод.

– Я посуду не домыла, что ты затеял. – Она быстро вытирает руки полотенцем. Уже даже место для них нашла: на балконе лежала красивая медная сушка, которая теперь стоит посреди столешницы увешанная тряпочками, губками и всем тем, чем я, скорее всего, не буду толком пользоваться.

– Может, мне все-таки помочь тебе с английским? Я не возьму денег. Уверен, тебе не нужно много помощи, сама справишься, еще меня обгонишь.

– Ой… да, я слышала что-то про твою знаменитую методику с песнями. – Она улыбается и начинает отбивать сама себе ритм. – It's not safe to talk here. The walls are listening. The line is so clear. Almost feel your skin touching my skin…[7].

Она плохо проговаривает слова, явно подражает произношению, а не знает наверняка, как это говорить, но зато поет красиво, чисто. И я слышал эту песню – в нашу последнюю встречу с той, ненастоящей Геллой.

– Знаменитая методика…

Гелла открывает глаза.

– Так, что дальше?

Она упирается подбородком в сложенные на столе руки и смотрит на меня, а я не знаю, что сказать, и неловко хватаю ртом воздух. Потому что в груди горячо жжется просто от того, как Гелла смеется, поет, кривляется, готовит и даже находит в моей квартире место для кухонных полотенец, которыми пользуется. Мне вдруг резко перестает хватать воздуха для новых вдохов. Эти приступы нежности становятся все более частыми, соревнуясь с приступами мигрени или бессонницы и даже побеждая их по количеству. Я просто иногда замираю, как парализованный, а тело топит сладкой жгучей карамелью.

– Ты уверена, что это хорошая идея, чтобы ты и я… дружили?

Этот вопрос дается мне тремя тяжелыми ударами горячего сердца о грудную клетку, и в животе появляются токсичные бабочки, рвущиеся наружу. Скажи «нет», Гелла.

– Я тебя смущаю, прости…

– Нет! Нет, – я начинаю говорить так быстро и громко, что Гелла вздрагивает. – Нет, – повторяю уже тише. – Ты можешь сколько угодно приходить и… печь булочки. Просто… мне все тяжелее дружить, и ты должна это знать.

– Что? – помимо вопроса из ее легких вырывается поток воздуха.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Нет, – она шепчет и поджимает губы. Понимает.