– А я за тобой. Ты, должно быть, устала. И мне кажется, хочешь спать, быть может, есть. А у меня осталась пара булочек. И я закажу тебе суп, если хочешь. Или заедем поужинаем… хотя ночью мало что открыто. В конце концов, ты поспишь в тишине, не укрывшись с головой, идет?

– Булочки – звучит здорово.

– Ты сбежишь со мной? – Мы шепчем, хотя шум из соседней комнаты такой, что нас точно никто бы не услышал, просто в полный голос не говорят при свете луны в полутемной комнате.

– Мы же не друзья, – говорит она, но откидывает одеяло и опускает на пол ноги. Спать она ложилась в джинсах и шерстяных носках. Гелла без очков, и я хватаю их с прикроватной тумбочки.

– Я в линзах… но спасибо. – Она смущается.

– Тебе очень идут твои очки.

Гелла кусает губу, чтобы не рассмеяться.

– Мне никто про это раньше не говорил. И друзей не похищают из собственных постелей по ночам.

Я сжимаю ее руку и тащу к выходу, оглядываясь по сторонам, а Гелла снимает по пути наушники и в коридоре хватает пальто с крючка. Мы уже в подъезде, а я все еще тороплюсь, хотя уверен: нас бы никто не остановил.

– Стой, я не одета, – смеется Гелла.

Приходится притормозить, помочь ей влезть в рукава, натянуть на голову шапку, выпавшую из кармана. Обнаруживаю, что ее перчатки на резинке, и от этого сердце в груди сжимается. Просто потому, что Гелла противоестественно милая. Опять идиотский приступ нежности.

– Почему ты приехал? – сквозь смех спрашивает она.

– Потому что ты хочешь спать.

– Я не могу… – начинает она и делает по ступенькам шаг назад, становясь на голову выше.

– Ты уже у меня ночевала.

– И закончилось это странно. – Она больше не смеется. Как и я. – Я в прошлый раз… Не должна была.

– Гелла. – Мне кажется, я чуть ли не впервые касаюсь ее имени языком, по крайней мере, это ново и вызывает в нас обоих дрожь, вижу по кончикам ее пальцев, судорожному вздоху и сжатым губам.

– Я не то, что тебе нужно, ты понимаешь? – вдруг говорит она, нахмурив брови, и делает еще шаг назад, поднимаясь все выше, а я делаю два шага вперед.

– Что?

– Я скучная. Домашняя. Я ничего не умею и не горю желанием учиться. И я просто Гелла, которая поет и играет на фортепиано, я даже никогда не представляла, что буду стоять в подъезде с таким, как ты.

– Что? – Теперь уже я смеюсь. – Ты же это не серьезно?

– А что такого? – Она хмурится, сглатывает и делает шаг мне навстречу. – Я поэтому и пытаюсь с тобой дружить, чтобы ты увидел, наконец: ничего кроме этого, – она показывает на себя рукой, – тебя не ждет. Я не катаюсь на мотоцикле. – М-м-м, укол засчитан. – Не умею быть… соблазнительной. – Она краснеет до рекордно-бордового цвета. – Я тебе не подхожу.

– Это ты сейчас себя недооцениваешь, меня или нас?

– Я вообще не собиралась представлять нас. Понимаешь? Я крутая в своем роде, я знаю это, но как будто не для такого, как ты. Я рискнула с Лешей, я знала, что мы разные. Знала, что ему будет скучно, что ему нужны такие, как… другие. Ты же понимаешь, о чем я?

– Нет.

– Тебе только кажется, что в моем тихом омуте водятся черти. Их там нет. Я вот она, вся тут. Я хочу уютный дом, свой собственный рояль или хотя бы маленькое пианино, я не хочу блистать на сцене или становиться знаменитой артисткой цирка. Мне кажется, все ждут другого, и я верила людям, а в итоге ошибалась. Мно-о-ого раз, – тянет она и улыбается. – Мне не обидно, понимаешь? Я знаю, что за такими милыми хорошими девочками, как я, часто скрывается что-то большее. Но мне хорошо там, где я есть, такой, какая я есть. – Она поджимает губы и наклоняет голову набок. – И я уверена, где-то найдется моя тихая гавань. Ты понимаешь, о чем я?

– Нет.

И мне нужно сделать всего пару решительных движений: шаг вперед, закинуть Геллу себе на плечо – и продолжать путь вниз под визги и хлопки по спине.

<p>Глава 29</p><p>Похищение</p>

– Это похищение! – сообщает Гелла, сидя на пассажирском кресле, а потом отворачивается и смотрит в окно. Ехать нам примерно пять минут с учетом медленного передвижения по путаным дворам центра города: чтобы попасть на машине к моему подъезду, нужно объехать по кругу два соседних дома.

– Ты против?

– Егор, – она так тихо говорит мое имя, будто шепчет, и это вызывает ощутимые колкие мурашки, – я, наверное, сама виновата. – Гелла складывает руки на коленях, нерешительно кусает губы. – Нельзя приходить к тебе домой, приезжать на твою дачу и… печь булочки. Прости. Моя непосредственность меня погубит. Я дала надежду, которая не оправдается. По крайней мере, не так, как ты ждешь.

Да уж, воображаемая Гелла не заморачивалась такими вещами. Она просто была всегда счастлива и не занималась самокопанием.

– А чего хочешь ты? Если не заморачиваться и не думать о глупостях, которые ты себе внушила.

– Ты спрашиваешь, нравишься ли мне? – Она смеется, закатывает глаза и, как только машина останавливается, выходит из нее.