Читаем Мой путь в рай полностью

- Вот именно, - сказала Абрайра. - На протяжении всей истории человечества сражения становились церемониалом: в древней Греции схватывались два бойца, а армии смотрели. В Африке победителя в войне устанавливали в соревновании по метанию копья. Это человеческий эквивалент сталкивающихся лбов. Кто-то побеждает, и никто не ранен. Похоже, японцы, с их "прекрасным стилем войны", вернулись к такому методу. Вместо того чтобы всем сражаться на смерть, выставляют борцов с каждой стороны. Однако этот генерал не пользовался историческими свидетельствами, чтобы обосновать свое мнение. Он подчеркивал, что лучшим аргументом является то, что люди эмоционально не вооружены для убийства друг друга. Если бы было по-другому, лучшим способом разрешения территориальных споров всегда служил бы геноцид.

Я обнаружил, что слушаю с интересом. И подумал: странно, что генерал, военный, пришел к такому гуманному выводу.

- Я думаю, этот генерал был глуп, - сказал Мавро. - Я не возражаю против убийства людей.

Я вдруг понял, что должен бы знать этого гватемальского генерала, этого кабальеро.

- О каком генерале ты говоришь? - спросил я.

- Он из твоей страны... - ответил Перфекто. - Генерал Гонзальво Квинтанилла.

У меня перехватило дыхание и закружилась голова.

- Ты лжешь! - закричал я. - Гонзальво Квинтанилла - убийца и деспот! Он не мог сказать такое. Человек, пытавшийся захватить собственную страну!

- Ты ошибаешься, Осик, - еле сдерживаемым голос сказала Абрайра. Она впервые заговорила со мной сегодня. - Ты смешал генерала Гонзальво Квинтаниллу с генералом Гонзальво "El Puerco" [боров (исп.)] Квинотом. Квинот пытался захватить Гватемалу.

- Я знаю историю своей страны! - крикнул я. - Люди Квинтаниллы изнасиловали и убили мою мать! Я охотился за этими "putos" [проститутками, (исп.)] месяцами! Не говорите мне о Квинтанилле!

Перфекто коснулся руки Абрайры, сделал ей знак не расстраивать меня, и я рассердился еще больше. Абрайра насмешливо сказала:

- Прости меня, дон Анжело. Я не хотела сердить тебя. Должно быть, я спутала. Я забыла, что ты так стар, что сам жил во времена Квинтаниллы.

Мне показались ее слова странными. Когда мы впервые встретились, я выглядел на все шестьдесят. Я отошел от группы и стал смотреть на улицу, ведущую к реке. Меня пугало, что все не согласились с моим рассказом о Квинтанилле, так пугало, что я боялся вообще заговорить об этом, не смел даже думать. Постепенно глаза у меня отяжелели, и я уснул.

Через несколько минут меня разбудили звуки выстрелов. Меньший спутник Пекаря, Шинджу, жемчужина, взошел и висел в небе жемчужным шариком. Продолжали гореть дома, в которых изжарились люди. Только что закончилось нападение пятидесяти самураев.

Они так неслышно появились из потайного хода, что это могло показаться сном. Как щиты они использовали белые керамические плиты и пластины, снятые с машин. Оружие - дубины и ножи. Мы ответили, отстрелив им ноги.

Это было самоубийственное нападение. Мало кто из самураев добрался до наших линий, произошла короткая схватка.

С десяток наших людей остался лежать в разбитом вооружении. Мы бросились к ним и обнаружили, что четверо мертвы, а у шести сломаны кости, ушибы и ножевые ранения. Эстевес приставил охрану к подземному ходу и отправил сообщение.

Всех нас протрезвил этот инцидент. Самураи имели всего несколько секунд, но принесли большой ущерб.

Когда ушли врачи, сорок наших рассыпались среди ближайших домов и начали стрелять из лазерных и плазменных ружей, дома загорелись.

Эстевес приказал сжечь по десять домов за каждого нашего погибшего, чтобы заставить японцев покориться, но я знал, что ничего хорошего это не даст. Мы не можем заставить обитателей Мотоки сдаться. В нашем обществе мы восхищаемся стальными людьми. Почитаем наших диктаторов, тем легче им захватить власть. Но японцы не примут нес, не сдадутся Гарсону. Хозяин Кейго давно говорил нам: "На Пекаре не сдаются".

Мы оставили свое укрытие и пошли выполнять приказ. Почти в каждом доме кто-то выбегал из двери или пытался разорвать бумажные стены. Женщин и детей мы оставляли в живых, но всех мужчин старше двенадцати лет поджаривали. Мозг и руки у меня отупели. Я отключил свой внутренний микрофон, отрезав себя от мира. Следил за тем, что мы делаем, с какого-то расстояния. В своем защитном вооружении не чувствовал никаких запахов, ничего не мог коснуться непосредственно. Доносились только слабые крики японцев, и все происходило словно в замедленной съемке. После первых нескольких случаев убийства совершались почти автоматически. Как будто наши защитные костюмы двигались по своей воле, пустые изнутри. Я хотел поджарить их всех. Представлял себе, как мы закончим эту работу, опустошим весь город. Пропаганда Тамары никогда не подействует на японцев. Мы зажаты в смертоносном объятии, и ни мы, ни они не спасемся, никто не может позволить другому остаться в живых.