Читаем Мой класс полностью

Это был последний урок. После звонка ребята, по обыкновению, столпились у моего стола, и мы стали толковать о разных разностях. Но тут я заметила, что Андрей сосредоточенно возится со своим портфелем, то так, то эдак перекладывая книги и тетради. Я поняла, что это неспроста. Обычно Морозов собирался раньше других и выходил из класса первым, а тут он так озабоченно копается в своём портфеле, точно думает найти какое-то пропавшее сокровище…

Я поторопила ребят. Они разошлись, и мы с Андреем остались вдвоём в пустом классе. Он всё продолжал возиться с портфелем.

— Почему ребята думают, будто ты обрадовался Володиной двойке? — спросила я.

— Неправда, я совсем не радовался. Просто мы с Румянцевым перестали дружить. И, конечно, он с тех пор хуже учится. Раньше я ему помогал, а теперь он готовит уроки один.

— Разве один? По-моему, Володя занимается с Толей, с Сашей. А почему вы больше не дружите?

— Это он виноват. Он всё время говорил, что я задаюсь, что я из кожи вон лезу, чтобы быть первым. А я вовсе не лезу. Я не виноват, что я первый. Это зависит от способностей.

— Послушай, — сказала я. — Помнишь, мы писали сочинение на тему «Мои товарищи»? Ты знаешь: никто, ни один человек не написал о тебе. Почему так? Ведь раньше ты дружил и с Володей и с Борисом, а теперь с обоими поссорился. Прежде ребята относились к тебе гораздо лучше.

— Они мне завидуют.

— Как тебе не стыдно! Что ты говоришь! Подумай сам: ведь Горюнов очень способный и учится прекрасно, Гай — тоже, и ещё многие у нас хорошо учатся. Почему же им никто не завидует? Плохо ты думаешь о своих товарищах.

— И потом, — не отвечая, сказал Андрей, — ребята хотят выбрать другого вожатого. Говорят, я плохой. А я работаю не хуже других.

«Ах, вот почему ты остался!» подумала я и сказала:

— Что ж, послушаем на сборе, что скажут ребята.

* * *

Странный это был сбор. Послушав немного, я спросила:

— О чём же у вас всё-таки сегодня разговор?

И Саша Воробейко ответил исчерпывающе:

— У кого что болит, тот о том и говорит.

В самом деле, сбор начался шумно и беспорядочно.

— Наше звено хуже всех, — заявил Чесноков. — Дневник у меня совсем пустой, даже записывать нечего.

— У кого больше всего двоек? У нас! — подхватил Ваня Выручка.

— В сборную волейбольную команду из нашего звена ни один человек не попал! — сердито крикнул Лукарев.

— Погодите, — вмешался Лёва. — Андрей, веди сбор, иначе ничего не получится.

— Прошу высказываться по порядку, — хмуро сказал Морозов. — Просите слово.

— Я прошу слова и сейчас всё скажу по порядку. — Ваня Выручка встал и, тоже хмурый и сердитый, с минуту молча собирался с мыслями. Непривычно было видеть нахмуренным веснушчатое, безбровое лицо, словно созданное для простодушной улыбки. — Лабутин прав: наше звено хуже всех. Мы ничего не делаем, ничем интересным не занимаемся. Намечали план, а что вышло? Ничего? Звено Гая какой альбом к восьмисотлетию Москвы сделало! Потом они ходили все вместе в Музей Ленина. Ходили в театр. На сборах у них всегда игры. А у звена Рябинина какой поход на лыжах был! Вон Лабутин, и Лукарев, и Воробейко с ними ходили, пусть скажут! («Ещё какой поход!» отозвался Саша.) А у нас? Мы и не собираемся вовсе. И ничего не делаем.

Ваня сел.

— А всё почему? — заговорил Саша. — Всё потому, что Морозову до звена никакого дела нет. Ему только до себя дело: ему на товарищей наплевать.

— Погодите, я скажу! — вскочил Лабутин. — Вот все говорят: Морозов в прошлом году хорошо работал. А знаете почему? Он тогда был председатель совета отряда, вот в чём дело! Это ему нравилось, тут он на виду, тут ему почёт! А вожатый звена — это ему мало. Он любит быть первым. Это ещё ладно: будь первый, пожалуйста! Не жалко! Но почему он не любит, когда другой тоже первый? Вот он никогда, никогда никому не подскажет… Марина Николаевна, ну что вы на меня так смотрите! Я сам знаю, что подсказывать нельзя, и у нас почти никто не подсказывает, я не к тому говорю. Но Морозов… он не так, как все. Он не просто сидит и не подсказывает. Ну ведь бывает: стоишь у доски и не знаешь… а он только путает. Тянется изо всех сил, чтобы его спросили, усмехается, плечами пожимает. Дескать, ты дурак, ничего не знаешь, а вот я знаю. Когда другой хорошо отвечает, ему не нравится.

— Врёшь! — со злостью выкрикнул Андрей.

— Верно, верно! Не врёт! Почему врёт? Правда! — раздалось сразу несколько голосов.

— Докажи!

В первый раз я видела, чтобы этот дисциплинированный и довольно равнодушный к окружающим мальчик до такой степени потерял самообладание. Голос его звучал хрипло, на скулах выступили неровные красные пятна.

— Не всё можно доказать, — возразил Лабутин, — но только это всему классу известно.

— А я докажу, — опять заговорил Саша Воробейко. — Вот в прошлый раз Лидия Игнатьевна говорит: «Эту задачу можно решить другим способом. Подумайте». Мы сидим, думаем. Румянцев у него спрашивает: «Смотри, правильно я начал?» А Морозов даже не смотрит и говорит: «Не знаю». А потом, минуты не прошло, поднимает руку «Лидия Игнатьевна, я решил!»

— Румянцев сам должен был думать! — запальчиво возражает Андрей.