Александр Борисович понимал. Как понимал, впрочем, и то, что «следаку», которого он уже мысленно окрестил Чистильщиком, ни к чему было задерживаться в этой палате. В любой момент здесь мог появиться настоящий следователь. Впрочем, у этого гада, прикрывающегося чужим удостоверением, скорее всего, существовала «домашняя заготовка» и на этот случай.

Больной развел руками.

— Оно, конечно, хотя и любопытно было, так ведь подслушивать не станешь, верно? К тому же они тихо разговаривали. Тот парень вообще едва губами шевелил, а следователь… если я что-то и услышал, так это самое начало разговора. Следователь как раз спросил, может ли парень говорить. Тот ответил: «Да». Ну он и спросил его, помнит ли он, что с ним произошло, как все случилось, и того человека, который его ударил. Ну, самые обычные вопросы.

— И что?

— Парень этот сказал, что вроде бы помнит и даже готов дать показания. Тогда этот следователь придвинулся к нему совсем вплотную и начал что-то записывать в блокнот. А вот, про что он спрашивал и чего этот парень говорил, слышно уже не было.

— И вы говорите, что следователь пробыл здесь минут с десять, так?

— Может, даже меньше. Видать, торопился очень…

Перед тем, как покинуть больницу, Турецкий зашел в кабинет заведующего отделением, для которого, судя по его состоянию, смерть журналиста также явилась довольно неприятной неожиданностью.

— Не пойму, ничего не пойму, — развел он руками. — Я же его самолично вчера смотрел. Да и все показания… И вдруг острая сердечная недостаточность и почти мгновенная смерть. Ни-че-го не могу понять.

— А если вдруг ему кто-то помог?

— Господи, да о чем вы! — казалось, возмущению врача не было предела.

— И все-таки? — настаивал Турецкий.

— Вы что же, хотите обвинить нас во врачебной ошибке? — взвился хозяин кабинета.

— Боже упаси! — прижав руки к сердцу, произнес Александр Борисович. — Даже в мыслях ничего подобного не было.

— А что, в таком случае?

До врача, кажется, стал доходить смысл версии, выдвинутой Турецким.

— Ну-у, не знаю. Право, не знаю, — пожал он плечами. — Предполагать, конечно, можно всякое, но… Ведь то, о чем вы говорите, убийство.

— Убийство, — согласился с ним Турецкий. — Причем спланированное, хорошо продуманное убийство. Каковое, правда, еще требуется доказать.

И вновь растерянное «не знаю, право, не знаю».

Турецкий молчал, молчал и хозяин кабинета, размышляя, видимо, о том, что слаще: хрен или редька: недогляд медперсонала за тяжелым больным, которого перевели из реанимации в его отделение, или все-таки упущение врача и дежурной медсестры, которые могли допустить подобный промах с посетителем?

Также молча прошел к окну, какое-то время стоял, повернувшись к Турецкому спиной, наконец произнес, словно жирную точку поставил:

— Чего гадать? Вскрытие покажет.

— И когда результат?

— Не знаю. Биохимия — это сложно и долго.

Рисунок, который Ирина Генриховна привезла из редакции «Шока», оказался самым настоящим портретом, сработанным редакционным художником. Составленный на основании слов ответственного секретаря и еще нескольких сотрудников редакции, которые видели «следователя Ткачева», он, судя по всему, передавал не только чисто схематическое сходство с оригиналом, но, казалось, даже его характер, жесткий и бескомпромиссный, но более всего в этом портрете Турецкого поразили глаза. Глаза убийцы. Спокойные и очень холодные.

Это был портрет человека, посетившего в больнице Игоря Фокина.

Глава 7

Александр Борисович Турецкий не ошибся выбором, когда попросил помощи у Цветкова, по крайней мере, информация, предоставленная бывшим следователем прокуратуры по коллеге Ткачеву, не требовала дополнительных уточнений, и единственное, что оставалось Агееву, «брошенному» на разработку Ткачева, так это достоверно жизненно сыграть отведенную ему роль.

…Зная, что после суточного дежурства и вынужденного воздержания у Ткачева «горят трубы», но при этом помня и то, что бывший следователь прокуратуры дешевую водку покупает только в «своем» магазине, где его уже неплохо знают все продавщицы, Агеев загодя подъехал к нужной точке и минут пятнадцать потолкался перед входом в магазин. Как только из подъехавшего автобуса сошел явно не опохмеленный мужик в изжевано-затасканной черной форме, которая сразу же выдавала его принадлежность к многотысячному братству расплодившихся охранников, столь же упрощенно приодетый Агеев сунулся к Ткачеву.

— Слушай, брателло, не выручишь страдальца?

— Чего еще надо? — хмуро отозвался Ткачев, покосившись на невысокого, крепко сложенного мужика в камуфляжной форме, которому на вид можно было дать и сорок, и пятьдесят лет сразу. — Ежели денег, то у самого едва на бутылку наскребется.

— Да на хрена мне твои бабки сдались! — искренне возмутился Агеев. — Я сам только что получку получил.

— Так это… — в слезливо-потускневших глазах Ткачева мелькнули живые искорки, и он уже с нескрываемым интересом уставился на клоуна, у которого в карманах полно деньжат, а он изнывает от тоски, ломая из себя страдальца. — Чем помочь-то?