Читаем 墨瓦 Мова полностью

Около нас оказался коллега Новикова в очень скрипучих туфлях. Черт его знает, из какой кожи они были сделаны. Но скрипели так, что волосы у меня на макушке зашевелились. Мужчине собственный скрип, похоже, нравился – на лице у него было настолько самоуверенное выражение, будто у человеческих самцов тем больше шансов подманить самку, чем оглушительней скрип от них исходит – как у кузнечиков или саранчи. И вот, скрипнув своими ужасными туфлями, он протянул оперу мою десятку. Новиков достал портативную ультрафиолетовую лампу и посветил на банкноту узким лучом. Какое-то время рассматривал знаки, которые появлялись на купюре (как по мне, так ничего там вообще не проявлялось), а потом спросил: — У вас есть еще какие-то купюры, которые вам там дали? Я молча протянул пятерку. Он просветил ее ультрафиолетом и сказал своему скрипучему коллеге: — Смотри, а эта нормальная. Тот скрипнул туфлями, промаршировав через всю кофейню, и стал у выхода. Это, чтобы я не сбежал? — А почему вы испуганы? – вдруг поинтересовался Новиков. И это был неожиданный вопрос. Я даже не заметил, насколько внимательно он меня рассматривал. — Я не испуган, – попробовал я возразить очевидному. — Ну как же не испуганы? Испуганы, – у него были крупные черты лица, белесая мучнистая кожа и общий вид какой-то пельменеобразный. — Ну, может, немного и испугался, – согласился я. – Сижу, никого не трогаю. А тут вдруг – ДФР. На мою голову. — Ситуация такая, – уже иной интонацией проговорил Новиков. Таким голосом подозреваемых на допросе обычно информируют об их правах и обязанностях, – на вашей десятке найдены следы подделки. Мы ее забираем на экспертизу. К вам пока никаких правовых претензий не предъявлено, вашу свободу мы ограничивать не будем. Хотя порой в таких случаях берется подписка о невыезде и даже возможно помещение под стражу. Но в данном случае оперативных оснований для этого нет. Нам нужна формальность – ваш паспорт. — Паспорт? – не понял я. — Паспорт. Чтобы переписать данные. — Зачем? – спросил я исказившимся от страха голосом. — Для протокола. Вы в данный момент ни в чем не подозреваетесь. Но подделка денежных знаков – серьезное преступление, поэтому необходимо соблюсти некоторые процедуры. — Процедуры? – повторил я тупо. — Ну конечно, процедуры, – он объяснял спокойно и медленно, будто лекцию читал на факультете права. – Нам необходимо отслеживать появление таких сомнительных купюр. И если у вас снова окажется банкнота с признаками подделки, разговор будет уже другой. А для этого необходимо установить вашу личность. — Понимаю. Вам нужен паспорт, – сказал я ровно. — Ну, еще мы можем, если хотите, проехать к нам, там вас идентифицируют по ДНК и отпечаткам пальцев. — Нет, спасибо! – почти вскрикнул я и достал документы. Это же просто блестящая идея – ехать в ДФРовский офис со свертком мовы в кармане. Он отснял мои данные на фотоаппарат – прописку, идентификационный номер, записал место работы и попросил поставить электронную подпись на протоколе осмотра места происшествия. В правом кармане моих штанов все время, пока я выполнял его команды, пульсировал бумажный комочек – десять лет строгого режима. Я кожей ноги ощущал его вес, острые уголки, это было почти тактильное зрение, концентрация всех телесных ощущений в одном месте.

Опер засунул десятку в прозрачный пластиковый пакет, указал на нем инвентарный номер и вышел вместе со своей стаей, не попрощавшись. С одной стороны, зачем им такие мелочи, как вежливость? С другой стороны, может быть, он был уверен, что мы еще увидимся? И главное – ощущения облегчения у меня не осталось. Никакого настроения выдохнуть и закричать: «Йес! Пронесло! That was close!». Не потому ли он и не попрощался? Не сказал привычных слов «вы свободны», например? Напряжение после того, как «Опель» увез опера, не только не спало, но и наоборот, усилилось, и избавиться от него удалось только после нескольких недель душных ночей на влажных от пота простынях.

Я бросился прочь из кафе. Благодарно кивнул мышке за то, что предупредила, хотя улыбку из себя выдавить не смог – душил страх. Позже до меня дошло, что стоимость моего кофепития в тот вечер повисла именно на этой девушке. Потому что деньги, которыми я рассчитался, забрал опер как «недействительные», а по счету заплатить все же кто-то должен был. Обычное дело в таких случаях – вычесть из waiter's salary. Я несколько раз собирался зайти к мышке на огонек и компенсировать ее расходы, но как-то не вышло. После пережитого ноги сами всякий раз вели меня мимо, когда я пытался приблизиться к кофейне. И неожиданно для себя я оказывался совсем в других местах, совсем в других.

Если подумать по справедливости, то к тому кофе со скрамблом я все равно не успел прикоснуться. Может, и нечего компенсировать? В метафизическом смысле.

Барыга