Читаем Мир-Земле полностью

Где-то неподалеку послышались голоса. На их шум из норы осторожно, с оглядкой выполз человек, обутый в один, левый башмак — правый был безнадежно утерян. Голоса звучали уже совсем близко, и вот из дыма вынырнули две тени. Яростно бранясь и швыряясь камнями, двое гнались за редкостной по нынешним временам добычей — рептилией, напоминавшей гигантскую амебу. Каждый оспаривал право единоличного владения желеобразным лакомством. Один из охотников был одноглаз, голова другого напрочь лишена всяких признаков растительности.

Рваные порывы ветра раздули тлевшие в неглубокой расщелине угли. Неровные блики пламени высветили из дымных сумерек тело громадной сороконожки, мирно дремавшей на теплом еще валуне. Наказание за беспечность последовало незамедлительно: подковыляв к ней, обладатель единственного башмака мигом проглотил ротозейку. С сытым довольством похлопав по животу, он добродушно посмотрел на спорщиков:

— Эй вы, охотнички! Чем камнями кидаться, шли бы лучше сюда… Да не бойтесь, никто вас и пальцем не тронет! Идите, здесь хоть погреться можно, — он рукой показал на языки пламени, лизавшие край расщелины.

Опасливо поглядывая на незнакомца, лысый сделал робкий, неуверенный шаг навстречу. Но когда разглядел, что у него нет в руках ни дубины, ни камня, совершенно освоился, и вскоре уже сидел на корточках у огня, с аппетитом уплетая кусок только что убитой им гадины. Вид этой идиллии прибавил храбрости одноглазому, и он пристроился рядышком с недавним своим обидчиком.

— Ну вот, нашего полку прибыло, — бодро заметил обладатель единственного на троих башмака.

В ответ раздалось лишь урчание изголодавшихся "новобранцев", рвавших редкими, искрошенными зубами останки рептилии. Первая попытка завязать разговор ни к чему не привела: тягостное молчание затянулось примерно на час и было прервано подозрительным шорохом… Минутный испуг сменился облегченными вздохами: оказывается, за их спинами всего-навсего устроили потасовку три проказливых уродца. Брызжа слюной и захлебываясь косноязычным клекотом, они яростно тузили друг друга, и каждый старался подтолкнуть другого к самому краю раскаленной расщелины.

— Ну вот, наши ребятишки уже, можно сказать, подружились… Да и нам пора бы предпринять что-нибудь… этакое, — сказал тот, единственным удачным предприятием которого был сохраненный в целости левый башмак.

— Не вижу в этом особой необходимости, — мрачно заметил тот, что с некоторых пор смотрел на мир одним глазом.

— Друг мой, вы не правы! — горячо возразил ему первый. — Нам есть что спасать, пусть уже не для нас для наших потомков! — и он вяло махнул в сторону драчунов.

— А… бросьте, все пошло прахом, — тот, который некогда так гордился пышной шевелюрой, был безутешен.

Спор зашел в тупик и оборвался.

— Но больше так продолжаться не может! — решил нарушить неписанный регламент часового молчания обладатель единственного башмака во Вселенной. — Разве это жизнь — день-деньской прятаться по норам, а появляться на свет божий, лишь когда живот сведет до последней крайности и то — остерегаясь соседа. Да что мы, право, враги друг другу? Вот здесь нас — шестеро, считая детей. Там, — он кивнул в сторону ледника, — еще, кажется, трое… или четверо? Ей-богу, до сих пор точно не знаю. А ведь у них вроде бы и дети есть! По крайней мере у одного — целых двое. Впрочем, не совсем уж и целых… Но поймите же вы, наконец, мы — единственные, кто уцелел. И значит, надо…

— Да никому уже ничего не надо, — сплюнул в костер одноглазый.

— Слушайте, я вам все объясню, — не сдавался поборник коренного преобразования общественных отношений. — Я не разделяю ваши упаднические настроения. Господи, да мир и без того стал так скучен! Никаких развлечений, целыми днями только и томимся от безделья. А между тем вполне ведь можем с пользой проводить время! Нет, вы уж дослушайте. М-м-м… Так о чем это я? Ах да: вот взять бы, к примеру, нас троих. Сидим здесь, таимся, помалкиваем. А ведь каждый — вы только вообразите! — каждый что-нибудь о чем-нибудь да знает. Поняли, к чему я клоню? Боже, ведь это так просто. Нам остается лишь объединить свои знания! Мало того — систематизировать их, записать в должном порядке и передать сей труд потомкам. Глядишь, его станут штудировать дети наших детей, а что? Кто знает, может, им суждено начать все сначала… И кто-то когда-нибудь задастся неизбежным вопросом: кто же они, прародители новой эры? Как — кто? — ответят ему, — вот их имена… Ну, каково, я вас спрашиваю?

— Ладно, чего там, — пробурчал одноглазый. — Вы-то сами чем занимались? Кстати, как вас зовут?

— Антонио Моралес, к вашим услугам. Работал управляющим в порту.

— А меня — Силва. Из служащих.

— Нет, видали? Из служащих! — восхитился поборник зарождающегося движения за возрождение человечества.

И оба тут же в три глаза уставились на лысого.

— Ну что ж, можете называть меня Андерсеном. И я, было дело, служил — привратником в одном департаменте. Между прочим, костер-то догорает…