Читаем Мир Уршада полностью

Он снова заткнул мне рот, в стотысячный раз я ощутила себя бестолковой дурочкой, наклонившейся над колодцем его мудрости. Рахмани всегда умел выворачивать наизнанку. Он выворачивал наизнанку самое святое, но святое от этого не становилось гадким. Он выворачивал наизнанку детскую дружбу и взрослую любовь, преданность стране и верность слову. Мой суровый любовник слишком долго прожил среди Слепых старцев, если они вообще существуют, он перестал различать истинную и ложную честь.

— Ты часто говорил со мной о чести, Рахмани, — снова упрекнула я его. — Ты говорил, что всю жизнь занят лишь двумя вещами — учебой и поисками абсолютной чести, а сам не можешь поступить, как свойственно мужчине.

— Абсолютной чести, наверное, нет, как нет единственно верного языка для передачи наших чувств и сомнений, — дом Саади выразился, как всегда, запутанно. — Если мужчине следует непременно задуть свечу, которая освещала ему путь, только потому, что эта свеча осветила путь еще кому-то, то как назвать этот путь? Путь подлости? Путь трусости и бесчестья?

И я снова не нашлась, что ответить этому благороднейшему дому. Я молила духов народа раджпура, чтобы они забрали мою страсть к нему, а вместо страсти подарили бы ровно тлеющую привязанность, но духи оставались безучастны.

Рахмани недолго гостил в доме Ивачича.

— Завтра я возвращаюсь на Зеленую улыбку, — Рахмани забрал мою руку, развязал застежки рукава и поцеловал в сгиб локтя. Мой пропавший супруг растекался теплым маслом по моему телу, но не умел так властно целовать… — Я должен торопиться, пока вода в реке не поднялась. Марта, он наверняка жив, я верю.

Он запахнул плащ и ускакал к одному из Янтарных каналов, известных только ему. После той мимолетной ночи, которая пронеслась, как песчинка, я не видела его. Я не видела их обоих, безумных по-разному, и по-разному любимых мной. Проскочили жаркие месяцы, и вот, спускаясь к стоячей воде, в которой дом Саади спрятал мой и только мой Янтарный канал, я спрашивала себя, не угадал ли он все заранее. Не рассчитал ли заранее появление уршада под сводами гебойды и мое бегство через соленые ущелья.

Не ждет ли он меня и мой Камень по ту сторону канала?

…Мне все чаще приходилось объявлять привал, чтобы выжечь пиявок, присосавшихся к ногам животных. Тучи гнуса зудели над нами, забирались за воротник, мучили коней. От укусов голодной мошкары опухали веки, чесалось все тело, несмотря на притирания из травы Гоагчи, которой у меня с собой всегда с избытком. Лучше всех себя чувствовала нюхач, она обжиралась фруктами, похрюкивала и совершенно не раздражалась от качки. Корзину пришлось прикрутить поверх наших тюков, лошадь хромала, ветки хлестали по крышке корзины, но Кеа переносила лишения без видимых усилий.

Тонг-Тонг погибал, но я ничем не могла ему помочь. Пока он еще крепко держал поводья, рубил ножом сучья и присматривал за подозрительными змеями в болоте, но нос Красной волчицы чуял на несколько песчинок вперед. У меня не было нужных снадобий, чтобы остановить заражение. Кровь Тонг-Тонга становилась гуще с каждой минутой, несмотря на количество жидкости, которое он потреблял. Он выпил всю воду из бурдюка, затем стал пить из болота, но почки отказывались пропускать воду дальше.

— Он умрет, — сказала мне Кеа, когда я меняла ей подстилку.

— Ты можешь предложить, как спасти его?

— Я чую четыре вида растений, плоды которых можно смешать, чтобы получить противоядие. Эти растения есть в лесу, но противоядие будет готовиться несколько дней, а твоему слуге остается не больше суток. Завтра утром он погибнет, сколько бы воды ни выпил…

— Если он доживет до завтрашнего полудня, я призову моих сестер-волчиц. Одной мне не хватит сил, но вместе… как думаешь?

— Вместе вы сумеете, — серьезно проквакала Кеа. — Женщина-гроза, ты сумела бы очистить ему кровь и без помощи сестер, но не на Хибре.

— На этой дерьмовой тверди магия намного слабее, так?

— Ты называешь магией силу разума, Женщина-гроза. Хибр ничем не отличается, отличаются люди. Здесь больше верят тому, что где-то снаружи нас, чем тому, что внутри, — Кеа постучала клешней себе по плоскому лбу.

Я сама не заметила, как начала советоваться с нюхачом по любой мелочи. Наверное, так же прыщавые обжоры втирались в доверие к каждому из своих временных хозяев и постепенно завоевывали себе главное место за столом. Насчет главного места я преувеличиваю, но несомненно одно — слегка вонявшая толстуха Кеа стоила затраченных на нее денег…

— Ты чуешь Янтарные каналы? — спросила я, когда до цели осталось совсем немного.

Нам предстояло спуститься в глубокую лощину, укрытую от посторонних взглядов многослойным ковром древесных и стелющихся мхов, поверх которых рассыпались желтой листвой тысячелетние бутылочные деревья. В лицо дул ветер, он нес раскаленную пыль, каждая крупица которой была подобна семени горького перца. Полог влажного леса колебался и тонко жужжал, обещая укусы сотен насекомых и неминуемую лихорадку. Тропа здесь кончалась, вместо кочек из густой смолистой жижи торчали обгорелые корни, усаженные ядовитыми грибами.