Читаем Мир Уршада полностью

Через дюжину мер песка Рахмани выбрался на пологую вершину сопки, где стояли три полузанесенные снегом иглу. По некоторым признакам он определил, что недели две назад тут отдыхали промысловики на эму, а позже забредал кто-то из ловцов. Внутри иглу нашлись уголь, спички, спиртное и мягкая постель. Саади взял только немного сухарей. Взамен он оставил табак и порох.

Рахмани свернул в сторону плато Кабана. На самой верхней точке Клыка, где буйствовал шквалистый северик, он остановился и снял унты. Отсюда было хорошо видно, как зеленоватый хобот стригущего смерча расползается рваными хлопьями над южным горизонтом. Смерч, как всегда, рассыпался, столкнувшись с холодными воздушными течениями, плывшими с темной стороны планеты. Голыми ступнями Саади встал на снег, потоптался немного, отыскивая одному ему известную точку. Он давно не использовал формулу пути и немножко волновался. Впрочем, так он волновался всегда, когда прикасался к мудрости старцев. Первые мгновения ноги обжигало, Рахмани морщился, вздрагивал, настраиваясь на звучание невидимой паутины. Затем под его посиневшими пятками захлюпала вода.

— По поющим нитям твоим, по бесконечной спирали миров проведи меня, верного…

Крохотная лужица росла в размерах, ноги Саади погружались все глубже, до самых щиколоток. Ловец шептал, его полные, столь притягательные для женщин губы кривила болезненная улыбка. Ловить нити серой паутины всегда непросто и почти всегда больно, особенно когда ты в беде. Расстояния роли не играют, значение имеет лишь собственное настроение.

— Проведи меня, верного, проведи меня, первого и последнего, проведи по чертогам сущего…

Рахмани предчувствовал острую боль, поскольку сегодня он поступал наперекор всем правилам. Нельзя обращаться к разуму вселенной, когда тебя гложут мелкие мирские проблемы. Нельзя использовать знания Старцев, когда тебя грызет застарелая печаль…

Сегодня он не умолял о дальнем пути. Сегодняшней ночью требовалось всего лишь сделать три или четыре прыжка. На большее он был не способен, слишком много времени провел вдали от пещер. Настолько много, что едва не забыл формулу.

— Дважды по сорок раз за день креплю я нити паутины, дважды по сорок раз за ночь шепчу я славу именам посвященным…

Скрипя зубами, Саади терпел сотню червей со стальными зубами. Черви грызли его мозг. Другая армия червей терзала его коченеющие ноги. Чем громче, чем старательнее он читал формулу, тем яростнее они впивались в нервные окончания, выдавливая пот из уставшего тела. Лужа, в которой стоял ловец, превратилась в небольшое озерцо, локтей пятнадцати в диаметре, вода возле голых икр Рахмани закипела, горячий пар клубами окутывал пологую вершину Клыка…

Как всегда, он пропустил момент начала пути. Больше всего это походило на плавное скольжение на лыжах с горы. Рахмани только здесь, на Зеленой улыбке, во владениях Тьмы, научился ходить на лыжах, но сравниться в ловкости с венгами даже не пытался. Путь походил на скольжение по наклонной, неторопливое в начале, но все ускоряющееся, вплоть до бешеного визга ветра в ушах, до полной потери ориентации в маслянистом тумане.

Первым прыжком Рахмани преодолел сорок гязов. Паутина вынесла его туда, куда он загадал, на вершину одного из Четырех столбов. Здесь метался шквальный ветер, и Саади пришлось немедленно улечься ничком, чтобы не превратиться в порхающую снежинку. Громадный ледяной утес постанывал и еле заметно дрожал. С высоты в две сотни локтей открывалась жутковатая, но необъяснимо притягательная для Рахмани панорама плато. Голубые тени от вздыбленных торосов перемежались почти черными провалами, кое-где искрили снежные наносы, поднимались вихри серебряной пыли и не смолкал вечный голодный гул, похожий на вой бесчисленных волчьих стай. С вершины неприступного утеса Саади различал дымки далеких ночевок, огоньки костров и даже кое-где — линзы телеграфа. С другой стороны дышала холодом безжизненная пустыня.

Следующий прыжок прошел легче и почти без боли. Рахмани приказал телу переместиться на один из остроконечных холмов, замыкающих плато Зайцев. Вода под голыми пятками еще не успела вскипеть, когда он разглядел в трубу упряжку преданного слуги Ванг-Ванга. Ванг-Ванг почти достиг горловины, откуда растекалось плато. Таец берег собак, трусил рядом с санями, иногда оглядываясь назад. Оглядывался хитрец неспроста — по его следам, гязах в тридцати, неслись на эму четверо всадников.

Саади мог бы помочь Ванг-Вангу, но именно так все и задумывалось. Каждый выбирается своим путем.