Я встретила ближайшего часового и нанесла ему два коротких удара в марма-ади. Эти точки известны только ашанам и только после обряда посвящения Кали. Сто с лишним точек описал в трактате о здоровье благословенный Сушрута, чтобы мастера калари могли возвращать радость тяжелобольным. Однако теми же легкими касаниями можно остановить сердце. Я скинула часового со стены на внешнюю сторону, туда, где валялись обломки колонн и груды щебня. Теперь никто не сумеет разобраться, отчего глупый новобранец умер.

Второго стражника я настигла внизу, возле узорчатых линий дельфиньего фонтана. Я не тронула его оружия и его украшений, а это был не простой гоплит. Следовало обставить дело так, чтобы никто не заикнулся о покушении. Поэтому мне пришлось дотащить тело в доспехах до ближайшей сточной ямы. Он утонул без звука, только булькнули на поверхности пузыри воздуха.

— Дальше прямо, домина, — напутствовала меня Кеа. — Прямо до двора с огнем. Там танцуют и пьют, но иного пути нет.

Иной путь отыскался. Я переждала под куполом недостроенного храма Ахиллеса, пока разудалая толпа с дудками и козлиными масками выплясывала в сотне локтей подо мной. Затем пришлось ждать, пока через площадь проедет ночной патруль центавров. С ними был молодой пегий цербер, спартанской породы. Он задрал одну из голов и зарычал, что-то почуяв. Я распласталась на куполе храма в тени мраморной колесницы. Если бы цербер меня нашел, пришлось бы немедля бежать. Я свято помнила завет Матерей-волчиц: наш враг должен погибнуть от собственной неосторожности.

Кеа провела меня по узким кольцевым лесенкам, по гребню стены, опоясывающей резиденции ближних вельмож. Здесь меня заметили обычные псы, но я скрылась слишком быстро даже для их нюха.

— На внешней стене проснулись гончары, — шептала Кеа. — Они нас чуют, но не носами, домина. Они никогда не спят, я это знаю наверняка, я жила у них в монастыре. Их сон — это сон лишь трети существа, пока вторая треть молится, а третья неуклонно бдит. Пока они не разбили кувшины и не выпустили крылатых номадов, ты можешь быть спокойна… Однако поторопись!

Крышу дворца Антиона охраняли бронзовые циклопы. Эти уж точно не спали и не болтали между собой. Но им не пришлось меня увидеть. Я перетекла стену и опустилась на воду фонтана, так мягко, как учил меня наставник Хрустального ручья. Вода держала меня на весу, пока я готовила формулу Летучей мыши. Я взлетела к зарешеченному окну третьего этажа за миг до того, как на дорожке парка появились стражники. Они брели втроем, громко хрустя сандалиями по цветному битому стеклу, с ними тоже был цербер. Он уставился на стену в том месте, где я перелезла, заворчал, и этим все закончилось.

В спальне у таксиарха все произошло быстро и скучно. Легким ударом кори в правое подреберье я остановила его подлое сердце. Затем я вскрыла ступку и, в который раз извинившись перед Родительницей мертвых, свернула голову маленькой рыжей змейке.

— Ты убила его? — шмыгнула носом Кеа.

— Таксиарх Антион умер по собственной неосторожности. Видимо, ночью он поднялся по нужде и наступил на сиамского крейта. Это очень опасная змея. Она не оставляет следов.

40

Молох

Юльку трясло от ужаса. Она честно пыталась справиться с онемевшими коленками, следовала всем наставлениям Марты, но ничего не получалось. Зубы стучали, точно вышла без куртки в сильный мороз, хотя в том месте, куда ее принесли, было жарко, как в бане.

Хуже, чем в бане. Скорее, как в преисподней. Ее положили на колючую шкуру, ноги и руки привязали в темноте. Все ушли, а потом заиграла музыка. Более противной и дикой музыки Юлька никогда не слышала. Надрывались флейты, дребезжали бубны, стучали маленькие барабаны.

— Охме-бааал… охме-шааарр… — рычание становилось все громче. В мужской утробный хор вступали женские визгливые голоса.

Марта сказала… что же сказали Марта и та страшная колдунья с перекошенным лицом? Кажется, ее звали мать Айноук? Юлька напрягала память, но последние дни точно заволокло густым туманом. В нем тонуло все, кроме бессвязных образов. Кажется, они сказали, что ритуал Имени можно пройти внутри…

Внутри чего? Или внутри кого?

Кажется, домина Ивачич говорила о том, что можно стать волчицей, впитав чужую боль. Или чужую смерть? На всякий случай, Юлька решила помолиться, но почти сразу же осеклась.

Кому молиться? Какому богу можно молиться ей, сознательно выбравшей путь чернокнижия? Недаром бабушка еще в Питере отговаривала от запретных знаний, с детства пугала… так нет же, не послушалась, на свою голову! Она попыталась переменить позу, но обнаружила, что не может этого сделать. Горький напиток, который дал ей Рахмани, вырубил капитально. Она не помнила, как ее сюда затащили, как раздевали и как привязывали. Ненадолго она смутилась, представив, как ее, голую, ощупывали те ужасные мужики и старые клячи. Но тут же отогнала глупый стыд. Наготы в этом диком мире, похоже, никто не стеснялся. А после того, как дом Саади показал настоящий рынок рабов, стесняться голого тела стало вообще глупо.