Читаем Мир Уршада полностью

— Мне тоже страшно. — Саади обдал мне ухо своим обжигающим мужским запахом, смесью чеснока, гвоздичного масла, пота и того, вечно следующего за ним, точно шлейф королевского платья, запаха, принесенного из огненных пещер. — Мне тоже страшно ошибиться, Женщина-гроза. Но я надеюсь, что там живет счастье.

Мы соединили руки и прыгнули. С самого высокого утеса на правом берегу Леопардовой реки.

Что такое яростный прыжок летучей рыбы по сравнению с нашим прыжком? Ничто, ибо рыба ведает лишь голод, но не страсть. Что такое свободное парение орла над дымчатым горным кряжем по сравнению с нашим парением? Ничто, ибо орел лишь ищет свежей крови, но не свободы вечной. Что такое вольное порхание венценосных танцующих бабочек с Плавучих островов по сравнению с нашим танцем? Ничто, ибо бабочки ищут лишь краткого удовольствия, но не победы над временем…

Бездна раскинула навстречу свои жадные тугие щупальца, вырвала дыхание из груди, распластала нас, как куски сырого, кровоточащего мяса, но Камень пути оказался сильнее. За долю песчинки до того, как соленая воронка засосала нас и повлекла к убийственным подводным скалам, я нажала на выступ хрустального глаза, и глаз засветился спасительной бирюзой.

Янтарный канал открылся плавным изгибом, неторопливым вихрем, похожим на локон спящей русалки. Жгучий ультрамарин сменился мраком, как всегда случается при входе в канал, и тут же замерцали глубокие, бесконечно далекие янтарные грани. Они сливались в сплошную стену, в овальный тоннель, затем распадались на осколки, чтобы тут же снова обернуться нежнейшим нутром нежнейшего локона…

Меня выбросило из воды, как пробковый бакен на поверхность моря. Только это было не море, в первый миг мне показалось, что это даже не вода…

…Я заглатывала воздух и никак не могла надышаться, а в глазах моих продолжали рваться мелкие сосуды. Слишком долго я провела без воздуха, и легкие стали похожи на лопнувшие, объятые пламенем воздушные шары. В Янтарных каналах дышать невозможно, как и пошевелиться, это известно всякому ребенку. Канал несет тебя и выкидывает, и замечательно, если он открывается на мелководье. Тогда целы носильщики, и грузовые ламы, единственные из животных, кто легко переносит переход с одной тверди на другую. Однако так долго без воздуха мне страдать еще не приходилось…

Кто-то вынырнул рядом, потом еще кто-то, надсадно кашляя и ругаясь сразу на трех языках. Затем послышался знакомый каркающий кашель нюхача, нашей Кеа тоже пришлось несладко. Я барахталась в абсолютно черной и очень холодной воде, гораздо более холодной, чем та, в которую мы нырнули. Что-то касалось моего лица и ног, что-то проплывало мимо, похожее на обрывки ткани, и вдобавок к холоду здесь пахло…

Нет, сравнить не с чем. Здесь воняло удушающе, и несколько песчинок я боролась со рвотой, одновременно пытаясь восстановить ток крови в коченеющих ногах.

— Эй, сюда! — прогудел центавр. — Здесь сухо, ко мне!

Сухо там вовсе не было, но я сумела выбраться на широкий скользкий карниз. Я провела рукой — вся ладонь измазалась в ржавчине. Снорри вытолкнул перевертыша, тот отплевывался и стонал, как беременный кит. Нестерпимо воняло отхожим местом, брагой и еще чем-то неприятным. Этим невкусным здесь пахло, кажется, везде. Даже не пахло, а воняло.

Нефть. Прогоревшая нефть.

У меня все сильнее кружилась голова.

Наверху раздался какой-то мягкий шелестящий шум. Мы одновременно подняли глаза и, ручаюсь, одновременно поняли, где находимся. Мы сжались в кучку на площадке под опорой моста. Рахмани распечатали канал в реке, нам повезло, что так близко от волнореза. Я никогда в жизни не видела подобных монстров. Весь из железа, не меньше гяза в длину, он вольготно разлегся на четырех гранитных опорах. Но главное — не это. По центру одна из секций моста поднялась почти вертикально, это казалось немыслимым. На всем протяжении моста полыхали фонари.

Кеа стошнило. Песчинкой позже стошнило Снорри. Зоран лежал на спине и дышал с короткими всхлипами, его кожа стала совсем серой. Занимался рассвет, хотя очень низко над землей и над рекой быстро плыли почти черные тучи.

— Это… это и есть четвертая твердь? — хрипло спросил Поликрит. Он держался за сердце.

Серое. Я поняла, что здесь не так.

Здесь все было серое. Серая рябь воды, серые гранитные стены с вбитыми в них стальными причальными кольцами. Серые парапеты набережной, унылые склизкие ступени, по которым нам предстояло подняться. Выше гранитной набережной заглянуть мешал серый металлический забор.

— Рахмани…

Саади молча сжал мою руку. Смрадный пронизывающий ветер налетал дикими порывами, он приносил огрызки странных песен, шорох крысиных лап, плеск нечистот и храп миллионного города.

Они спали. Миллионы счастливых, миллионы любимых богов, ждавших нашего появления.

Они спали и не догадывались, что мы уже тут. Что Великая степь наконец-то нашла свою старшую, мудрую и всепрощающую сестру.