Читаем Милый Каин полностью

Внезапно Кораль поняла, что именно ей нужно делать. Она поднялась на чердак и открыла дверь в маленькую комнатку, которую когда-то, едва переехав в этот дом, назвала художественной мастерской и куда с тех пор практически не заходила. Впрочем, на тот случай, если ей вдруг придет в голову «помахать» кисточками, Кораль предусмотрительно сохранила здесь наборы красок и несколько приготовленных холстов на подрамниках, прикрытых большим куском клеенки.

«Вот что мне сейчас нужно, — подумала она и вдруг встревожилась. — А не утрачены ли безвозвратно за эти долгие годы навыки работы с кистями и красками?»

На рабочем халате, висевшем в углу мастерской, не было ни единого пятнышка краски. Кораль осторожно надела его, завязала пояс на талии и выбрала из стопки подрамников самый большой — полтора метра в длину. Она водрузила его на мольберт и стала готовить краски. Что ж, все шло хорошо, по крайней мере пока. Подготовительные работы женщина выполняла чисто автоматически, даже не задумываясь о том, помнит ли она их или же повторяет подсознательно. Несколько девственно-чистых палитр ждали своего часа. Часть тюбиков с краской успели подсохнуть, но Кораль все же удалось привести их в рабочее состояние, воспользовавшись растворителем, найденным на стеллаже.

В ее голове уже родился смутный образ будущей картины, который теперь оставалось перенести на холст. Это был некий вулкан форм и цветов. Готовить его карандашной прорисовкой Кораль не посчитала необходимым. Ей просто было нужно выплеснуть этот фонтан огня и лавы на девственно-чистый холст. Начала она с подготовки черного фона. Его-то и должен был прорвать огонь, томящийся под землей, накопившийся где-то там, в глубине, в самой сердцевине ада.

С первыми же прикосновениями кисти к холсту Кораль стало легче. Более того, вскоре она впала в то восторженное состояние, которого не помнила уже много лет. В ее памяти всплыли светлые, полные приятных эмоций картины детства. Она покручивала кисть в приготовленной краске и вспоминала, как помогала маме делать шоколад, добавляла в большую кастрюлю то какао, то молоко и долго-долго тщательно перемешивала получившуюся густую, терпко пахнущую массу большой ложкой. Вспомнились ей и учебные эскизы гуашью, и ощущение свежей глины под руками на уроках пластики… Кораль забыла обо всем на свете. Для нее в этом мире оставались лишь холст, краски и светлые, не запятнанные последующими наслоениями воспоминания из детства.

В дело шли все новые и новые тюбики с красками. Кораль намешивала какие-то немыслимые цвета и оттенки. Лава, огонь, пылающие угли — все это требовало неких новых, непередаваемых цветов, которым не было и нет названия в каталогах и справочниках. Довольной полученным результатом она становилась лишь тогда, когда цвет, возникший на холсте, резал ей глаза, как будто действительно подсвеченный подземным огнем изнутри. Для того чтобы оттенить пылающий огонь плотной фактурой земли, она сожгла в пепельнице найденный клочок мятой бумаги и пальцами размазала получившуюся копоть по нужным участкам холста. Эти шершавые, объемные мазки придавали ее картине зрительную массивность и мощь. Было видно, что фонтану огня стоило гигантских трудов пробить эту тяжелую земную твердь.

Так она провела несколько часов подряд, работая без остановки, пачкаясь краской снаружи и очищаясь при этом изнутри. В какой-то момент ей показалось, что в самом центре картины стала угадываться какая-то смутно знакомая форма, контуры не то руки, похожей на дерево, не то ветки, напоминающей сжатый кулак. Эта рука, зачерпнувшая какой-то неведомой подземной грязи, была готова энергично распрямиться, разжать пальцы и вышвырнуть оттуда, из преисподней, на зрителя пригоршню самой черной, жгучей, самой ядовитой тины и грязи на свете.

Кораль сама испугалась такой узнаваемости и прямолинейности собственных образов, взялась за новые тюбики краски и добавила туда, в самый центр холста, яркое, словно светящееся изнутри пятно. Она сделала все, чтобы зрителю стала понятна идея. Это свечение — не частица пламени, бушующего в преисподней, а блик света, проникающий в жерло вулкана сверху, из другого, теплого, спокойного, озаренного солнцем мира. После этого Кораль уже сознательно смягчила краски по периметру картины так, чтобы взгляд наблюдателя, измученный блужданиями по бесконечным огненным лабиринтам в центре, мог немного отдохнуть и успокоиться, переместившись к любому из краев холста.

Через четыре часа после того, как был нанесен первый мазок, Кораль отошла на несколько шагов от мольберта, осмотрела результаты своих трудов и решила, что картину можно считать завершенной.

— Славно мы с тобой поработали, — сказала она с чувством внутреннего удовлетворения. — Не зря кисточками помахали. Неплохо получилось.