Читаем Милли Водович полностью

Милли таращит глаза. Книжка Дейзи? «Сердцежор»? Это странное имя произнес у ручья мистер Адамс. Что, взаправду? Живот сжимается от волнения, и она думает о тех, кто вышел прямиком из воображения Дейзи: Сула, Сван, Сердцежор. Кто еще? Поплина? Перепрыгивая с одной мысли на другую, Милли заключает, что Алмаз тоже мог бы быть героем романа. И возможность увидеть брата живым вонзается в нее с той же остротой, с какой вонзилась его смерть.

– А вы знаете какого-нибудь героя книги, которого зовут Алмаз? – спрашивает она.

Любопытный тон так напоминает библиотекарше юного друга, что она невольно тоненько вскрикивает. И, застыдившись неожиданной для себя реакции, закрывает руками порозовевшее лицо. Тарек тычет Милли в спину. И тут же получает тычок в ответ.

– Так вы знаете? – не отступается Милли.

– Нет, но я поищу, – лепечет мисс Люсиль.

Внутри у Милли расцветает что-то прекрасное, похожее на взбитые сливки, и она вприпрыжку обегает книжные полки. В обветшалой комнатенке с детско-подростковыми книгами Милли продолжает прыгать на месте, возбужденная мыслью, что брат прячется в какой-нибудь из них. Мисс Люсиль, держа в руках книжку с картинками в картонной обложке форматом с открытку объясняет, что «Сердцежор» – довольно спорная повесть. Когда она вышла, ее запретили, посчитав слишком мрачной для детей, и ее не так-то часто встретишь в библиотеках, тем более в детском отделе.

– Что в ней такого? – интересуется Милли.

Вытянув шею, она всматривается в обложку и узнает: эта книга была у Алмаза в руках во время приступа лунатизма.

– В книге умирает много детей.

– И что? Дети постоянно умирают, – встревает Тарек, подумав о войне.

– Это правда, но люди предпочитают читать про детские жизни, а не про детские смерти.

Тарек ошарашенно смотрит на свой ночной кошмар, нарисованный на обложке. Медведь куда огромнее, а у маленькой девочки черная кожа, но они сидят на такой же железной кровати, как у Алмаза. «Просто рехнуться», – вырывается у него, когда он узнает одеяло в синюю полоску из их детства. Но его пронизанный болью ум не решается идти дальше. Гроб не пускает воображение на волю. Словно отталкивая книгу, он протягивает ее Млике.

– На твой возраст, – подкалывает он.

И уходит, хрустя возникшим в руке крошащимся печеньем. Мисс Люсиль хочет пойти следом, но Милли пристально глядит ей в глаза. На какую-то долю секунды библиотекарша путает сестру с братом. Их коричные лица, острые подбородки наслаиваются.

– В библиотеке никого не было? – спрашивает Милли.

Нет смысла уточнять когда: пошатнувшаяся на каблуках библиотекарша знает, о чем говорит Милли Водович.

– Никого, – отвечает она.

Вдруг от жуткой боли в животе она сгибается пополам, цепляясь пальцами за корешки книг на полке. Эхо беспорядочных криков наверху лестницы раздирает ей нутро. И выстрелы, боже мой, выстрелы, думает она в смятении.

– Даже после? Я имею в виду снаружи?

– Никого, – шепчет мисс Люсиль едва слышно.

И еще долго мотает головой из стороны в сторону после своих холодных, лживых слов. Она пытается укрыться от стыда, разливающегося под языком как потоп, и делает вид, что поправляет что-то в ящике с книжками-картинками. Милли не подозревает, какое вызвала смятение, и садится, поджав ноги, на скрипнувший под ней паркет, мимоходом задевая икру мисс Люсиль, отчего та вздрагивает. И начинает читать, слишком громко для такой тесной комнаты: