Читаем Места полностью

Герой же, перескочив в переднюю зону, оказывается вдруг на катафалке, который медленно вырастает из люка. Он поднимается на довольно большую высоту, и герой лежит где-то вверху, достаточно плоский по сравнению с огромной массой поднявшегося катафалка. Появляется почетный караул и духовой оркестр. По покачиванию музыкантов видно, что они играют, но музыки не слышно. Наконец, в репродукторе негромко возникают звуки скорбной мелодии. Скорее всего, — это Чайковский, так как его музыка теснее всего связана в нашем гражданском сознании с невосполнимыми утратами. Я не утверждаю, что мой герой — утрата невосполнимая

(у меня же самого полно других, мне не менее дорогих героев), но в данном случае его обособленное положение на сцене делает его, в некотором роде, равным этой, ему не принадлежащей, содержательности музыки. Если в чьем-либо гражданском сознании все вышесказанное не увязывается с музыкой Чайковского, то он волен заменить ее на любую другую, увязывающуюся.

Из зала начинают подниматься на сцену люди. Нескончаемой вереницей. Они идут медленно мимо катафалка, отдавая последнюю дань своему и моему герою. Их много, почти половина зала, может, и весь зал. Все это происходит при потушенных софитах и некоем странном, страшном, ослепительном свете, рвущемся из окна в конце раструба. Свет направлен над самыми головами зрителей, и когда кто-нибудь пытается приподняться, чтобы получше разглядеть, что же все-таки происходит на сцене, то он почти испепелен этим безжалостным светом.

Ему отвечает голос в репродукторе. Голос может произносить стихи патетически, а может и иронически, может и еще с какой-нибудь оправданной интонацией, важно, чтобы она диалогически, а может, даже, если актеры смогут к этому времени проникнуться идеей Бахтина, полифонически соотносилась с интонацией героя, которая, несомненно, трагическая. В данном случае репродуктор произносит все с иронической интонацией. И под конец уточню, что стихи, произносимые в этом месте, были написаны самим же автором годом раньше и входили в состав цикла под названием «На смерть маршала», или «Памяти маршала» — сейчас уж точно не помню.