Читаем Места полностью

                Ах, Галинка-комсомолочка                Ты растаяла во сне                Твоя красная футболочка                Как вздымающийся снег                Белый                Твоя белая упругая грудь

* * *

После того собрания они шли вместе, они были злы и очень нервны, они выпили. Чумаков стал смотреть на нее и понял, что она недурная баба, она молча терпела его разглядывание, он повел ее к себе домой и тут же полез к ней в трусы, она молчала, он сорвал с нее кофту и начал кусать ее подрагивающую грудь, она все молчала, и когда он только скинул брюки, она вдруг схватила его член и какими-то судорожными движениями стала засовывать его себе в рот, втягивать в себя почти захлебываясь; ну, потом они встречались, но все было обычно и менее интересно

                Так что ж ты есть — неподдающаяся                Ни осознанию, ни делу                Осознанному, только телу                Телу души и телу тела                Как ужас и как смерть дающаяся                Любовь                Неосвобождающая

* * *

Выстрелами в упор, в голову, Чумаков порешил всех, для верности добивал уже ножом, ударом в шею; Вадим кончался дольше всех, детей, конечно, было жаль

                Вот, Гамлет мой, пять трупов спящих                Словно немыслимый узор                Из жизни в смерть переходящий                Но                На полпути пытливый взор                Твой                Останавливает непроходимая завеса невидимости                Ты еще здесь — в жизни

* * *

Чумаков огляделся, прислушался, заглянул для верности во все комнаты, в кухню, в туалет, открыл шкафы, посмотрел под кроватью, приоткрыл дверь на лестничную площадку, посмотрел вверх и вниз, плотно прикрыл дверь; спустился и вышел в сырой темнеющий вечер

                Тучи неслись нетерпеливо                Их кто-то знал, и гнал, и гнал                От стран Балтийского залива                В страну расшитых покрывал                Китайских                На Западе — там расстилали                Постели, засыпали, суживали                Глаза                Во сне                А на Востоке уж вставали                Поутру и вдруг обнаруживали                Смерть                Широко-широко, как только могли, раскрывая в ужасе глаза

Саратовские страдания

1994

Предуведомление

Почему все это явилось мне и утвердилось во мне посреди Саратова. Вернее, прикрепилось к Саратову. Вернее, было явлено под именем топоса Саратова? А почему бы нет?

Побывал в Саратове, побеседовал с саратовчанами, прислушался к их разговорам. Конечно, был и некий род лоббирования. А почему бы и нет? Поэт всегда и везде есть объект многочисленного лоббирования. Собственно, он и есть не что иное, как результирующая всех этих социокультурных (внешних), культурно-эстетических (срединных) и культурно-экзистенциальных лоббирований.

Многое и многое пыталось навязать свое имя микроимиджевым отслоениям моего стратегического поведения.

Ан, не случилось.

А с Саратовом случилось.

1v| o3422 Вижу город занесенный                Снегом чисто-голубым                Саратов, скажем                А над ним — как принесенный                Из Китая белый дым                Дым рассеется — и нет                И лишь неземной Тибет                Сверху                Сияет1v| o3423 Вижу город в дымке белой                Снегом ласковым завален                Саратов, скажем                А с неба словно парабеллум                К снежному виску приставлен                И разбуженная будто                Волга                Вдруг вскипает половодьем                Неземным, но сходит Будда                Российский                И так ласково отводит                Двумя пальцами                Ствол                От виска

* * *

Вдруг появляется медведь, озирается по сторонам, и метель дикая все заволакивает — это, вроде, в Саратове

* * *

Ползет змея под снегом, а на поверхности путь ее красным следом прослеживается — это, вроде, в Саратове

* * *

Вот лежит кто-то, как труп, а потом вскакивает, сгребает все окрестности в охапку и убегает — это, вроде, в Саратове

* * *

Вот я много слыхал странного и удивительного про снег, пургу, появление и исчезновение — это, вроде, про Саратов

* * *

Это, пожалуй все, но что-то все-таки остается — и это напоминает мне Саратов

* * *

И все-таки, все-таки, даже если что-то постороннее является сюда с абсолютно посторонними намерениями — все равно напоминает мне Саратов

* * *

И даже Саратов, в процессе тотальной негации полностью исключающий из самого себя самого себя как Саратов — все равно напоминает мне Саратов

* * *

                И все равно, все это напоминает мне Саратов

Снег и палец

1994

Предуведомление

Перейти на страницу:

Все книги серии Пригов Д.А. Собрание сочинений в 5 томах

Монады
Монады

«Монады» – один из пяти томов «неполного собрания сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), ярчайшего представителя поэтического андеграунда 1970–1980-x и художественного лидера актуального искусства в 1990–2000-е, основоположника концептуализма в литературе, лауреата множества международных литературных премий. Не только поэт, романист, драматург, но и художник, акционист, теоретик искусства – Пригов не зря предпочитал ироническое самоопределение «деятель культуры». Охватывая творчество Пригова с середины 1970-х до его посмертно опубликованного романа «Катя китайская», том включает как уже классические тексты, так и новые публикации из оставшегося после смерти Пригова громадного архива.Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия / Стихи и поэзия
Москва
Москва

«Москва» продолжает «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), начатое томом «Монады». В томе представлена наиболее полная подборка произведений Пригова, связанных с деконструкцией советских идеологических мифов. В него входят не только знаменитые циклы, объединенные образом Милицанера, но и «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Москва и москвичи», «Образ Рейгана в советской литературе», десять Азбук, «Совы» (советские тексты), пьеса «Я играю на гармошке», а также «Обращения к гражданам» – листовки, которые Пригов расклеивал на улицах Москвы в 1986—87 годах (и за которые он был арестован). Наряду с известными произведениями в том включены ранее не публиковавшиеся циклы, в том числе ранние (доконцептуалистские) стихотворения Пригова и целый ряд текстов, объединенных сюжетом прорастания стихов сквозь прозу жизни и прозы сквозь стихотворную ткань. Завершает том мемуарно-фантасмагорический роман «Живите в Москве».Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия
Монстры
Монстры

«Монстры» продолжают «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007). В этот том включены произведения Пригова, представляющие его оригинальный «теологический проект». Теология Пригова, в равной мере пародийно-комическая и серьезная, предполагает процесс обретения универсального равновесия путем упразднения различий между трансцендентным и повседневным, божественным и дьявольским, человеческим и звериным. Центральной категорией в этом проекте стала категория чудовищного, возникающая в результате совмещения метафизически противоположных состояний. Воплощенная в мотиве монстра, эта тема объединяет различные направления приговских художественно-философских экспериментов: от поэтических изысканий в области «новой антропологии» до «апофатической катафатики» (приговской версии негативного богословия), от размышлений о метафизике творчества до описания монстров истории и властной идеологии, от «Тараканомахии», квазиэпического описания домашней войны с тараканами, до самого крупного и самого сложного прозаического произведения Пригова – романа «Ренат и Дракон». Как и другие тома собрания, «Монстры» включают не только известные читателю, но не публиковавшиеся ранее произведения Пригова, сохранившиеся в домашнем архиве. Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия
Места
Места

Том «Места» продолжает серию публикаций из обширного наследия Д. А. Пригова, начатую томами «Монады», «Москва» и «Монстры». Сюда вошли произведения, в которых на первый план выходит диалектика «своего» и «чужого», локального и универсального, касающаяся различных культурных языков, пространств и форм. Ряд текстов относится к определенным культурным локусам, сложившимся в творчестве Пригова: московское Беляево, Лондон, «Запад», «Восток», пространство сновидений… Большой раздел составляют поэтические и прозаические концептуализации России и русского. В раздел «Территория языка» вошли образцы приговских экспериментов с поэтической формой. «Пушкинские места» представляют работу Пригова с пушкинским мифом, включая, в том числе, фрагменты из его «ремейка» «Евгения Онегина». В книге также наиболее полно представлена драматургия автора (раздел «Пространство сцены»), а завершает ее путевой роман «Только моя Япония». Некоторые тексты воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Дмитрий Александрович Пригов

Современная поэзия

Похожие книги