Читаем Месть полностью

Когда многие годы спустя Авнер вспоминал Франкфурт, он всегда с особым значением произносил это слово. Он не имел в виду климат. Израильский климат нравился Авнеру — много солнца, голубое небо. Он любил пляжи в Ашдоде, хотя плавать научился только в армии. Само собой, он предпочитал тепло холоду. Так что не в климате было дело.

Воздух во Франкфурте казался Авнеру живительным, чистым и здоровым. Он действовал успокаивающе. Может быть, в этом воздухе просто не было чего-то гнетущего, подавляющего, не было угрозы, которая всегда носилась в воздухе Израиля. И сырым он не был, этот воздух. Позднее он обнаружил, что так было не только во Франкфурте. Так было и в других городах на севере Европы — в Амстердаме, в Париже, в Лондоне. И в Америке.

— Ты рад, что мы здесь? — спросил его отец примерно через неделю после приезда. — Нравится тебе Франкфурт?

— Очень.

Отец рассмеялся, но мать, как ему показалось, восприняла это иначе.

Однажды, без всякого предупреждения и более жестко, чем обычно, она сказала Авнеру:

— Не забывай, что все эти люди, которых ты видишь здесь на улицах и которые тебе так нравятся, пытались убить семью твоего отца и мою семью.

— Оставь это, — сказал отец.

— Я просто хочу предупредить его.

Но предупреждать Авнера было не нужно. В Реховоте, в школе, где он учился, и дня не проходило без урока о Катастрофе. Во всяком случае так ему казалось. И все же он любил Франкфурт, так же как впоследствии полюбил и другие европейские города.

В день их предполагаемого отъезда в Израиль произошло нечто, что показалось Авнеру знамением судьбы. Ничтожное само по себе, это событие сыграло, можно сказать, решающую роль в его жизни.

Весы в ванной… Если бы не они, Авнер не прожил бы еще девять месяцев во Франкфурте, не пошел бы там в школу, не научился бы свободно говорить по-немецки, наконец, не подружился бы с Андреасом, мальчиком из богатой семьи. Вся его жизнь пошла бы по-другому.

В тот памятный день они услышали глухой стук в ванной. Вбежав туда, они увидели дедушку сидящим на полу. Голова его тряслась. От боли и неожиданности он шипел, как змея. Дед упал с весов и сломал себе лодыжку. Было ясно, что они не могут уехать, оставив старика без ухода. Родители отложили отъезд, решив, что дети в этом году будут учиться во Франкфурте. Уезжать до тех пор, пока дед не поправится, было нельзя.

Как это ни странно, но труднее всего принять это решение оказалось для матери Авнера, хотя дед был ее отцом. Отец, напротив, казался довольным. У Авнера даже мелькнула мысль, что отец был бы не прочь остаться во Франкфурте навсегда. Что касается самого Авнера, то он был в состоянии экстаза.

— Мы могли бы и вообще остаться здесь, — услышал как-то Авнер слова отца, сказанные матери.

Теперь они жили в своей квартире, а не у деда, но в доме неподалеку от него. Уже более месяца Авнер посещал немецкую школу.

— Ты сошел с ума! — закричала мать.

— Почему? — Отец искренне удивился. — Я все равно разъезжаю, а ты с детьми…

— Я и обсуждать это не хочу, — резко ответила мать.

И действительно этого вопроса она никогда больше не касалась. По мнению матери, отъезд из Израиля — даже временный — был прямо-таки смертным грехом. Создавать семью, воспитывать детей вне Израиля? Нет, этого она не могла. К тому же, где ей предлагалось все это делать? В Германии? Право, это было, с ее точки зрения, какой-то нелепостью.

Веселая, с хорошим чувством юмора, умевшая переносить будни с шуткой на устах (Авнер унаследовал от нее это свойство), в своем патриотизме мать обнаруживала полную серьезность, даже угрюмость. Едва только разговор касался Израиля, лицо ее теряло присущую ему живость, каменело, а в глазах появлялся фанатический блеск. Израиль был для нее чем-то бо́льшим, чем просто ее страной, он был для нее какой-то высшей субстанцией, где не было места обычным понятиям о добре и зле.

Это восхищало Авнера.

В отношении к Израилю отец был до странности непохож на мать. Был ли он патриотом Израиля? Кто знает? Как только заходил разговор об этом, он отшучивался и пожимал плечами. Лишь много лет спустя Авнер узнал, как велика была преданность отца своей стране.

Но в то время, о котором идет речь, Авнер и понятия не имел, чем, собственно, занимается его отец. Он знал, что у него есть какой-то экспортно-импортный бизнес, но отец никогда не ходил на работу к определенному часу и никогда не возвращался с работы в определенный час, как это делали большинство известных Авнеру людей. Отец часто находился в разъездах, иногда отсутствовал месяцами.