Читаем Месть полностью

Они отправились бродить по городу. Ей еще и восемнадцати тогда не было, но она понимала, что больше никаких вопросов задавать не следует. В Израиле всегда так. Если это армия, то — никаких вопросов. Она и не задавала их. Ни разу.

Так было всегда, с самой первой встречи. Прогулка, кино… В среднем один раз в месяц, когда ему удавалось получить несколько дней отпуска. Скажем, — десять раз в год. За четыре года сорок встреч. Двадцать прогулок, двадцать кинофильмов. А потом в пятницу на попутных машинах. На обратном пути в часть он приезжал в Реховот к матери — в одиннадцать, а иногда и за полночь. «Привет, мама, я дома» — и тут же автомат «узи» к стенке, а сам — в постель. После того, как аккуратно развесит свою одежду.

Но вот сейчас, когда прошло почти три года, надо было думать о будущем. Для большинства его друзей оно было простым и понятным. Это будущее он мог начать строить хоть за этим углом, жарким и пыльным, где он сейчас стоял, ожидая прибытия старенького, дребезжащего автобуса. Дядя Шошаны дал бы им денег взаймы, чтобы построить дом здесь, на пустующем участке. Чего проще? Дружба между ними прошла испытание временем, или во всяком случае испытание длиной в двадцать прогулок и двадцать сеансов в кино. Скоро Шошана получит диплом учителя. Ну, а он? Он уже имел за плечами службу в армии. Очень много счастливых браков на земле строилось и на более зыбкой почве.

Правда, Франкфурта, этого великолепного Франкфурта, у них позади не было. Не было в их прошлом этого чудесного города.

Но Франкфурт лишь осложнял жизнь Авнера. У Шошаны, чистопородной сабры в четвертом поколении, предки были тоже европейского происхождения. Но для нее это ничего не значило. Она ни разу за двадцать один год своей жизни не слышала запахов чистых, темных, сказочных лесов, омытых дождями. Слово «снег» было для нее пустым звуком, чем-то, что какие-то счастливчики видели в течение нескольких часов в особо холодную зиму на холмах в окрестностях Иерусалима. Она же снега не видела никогда, точно так же как никогда не видела домов, которым больше двадцати лет. За исключением, разумеется, тех, которым было более двух тысяч лет. У Авнера все было по-другому.

То, что с ним произошло в 1959 году (ему тогда было около двенадцати лет), было захватывающе прекрасно и волнующе. Описать это словами трудно. То была реальность, производившая впечатление значительно более сильное, чем, скажем, Джон Уэйн. Когда его родители решали вопрос о поездке всей семьей — с ним и с его младшим братом Бером — к дедушке во Франкфурт, они вряд ли могли предвидеть реакцию Авнера.

Что с того, что Авнер был европейцем по своему мироощущению. По рождению он — сабра, дитя Ближнего Востока, — первый драгоценный плод, выросший в стране, которая приютила изгнанников со всех четырех континентов. Почему он не ощущал Палестину своим домом? Если его родители испытывали легкие приступы ностальгии, возникавшие от некоторой эстетической что ли неудовлетворенности Ближним Востоком, от чуждых им запахов, от каких-то мимолетных воспоминаний о своем прошлом, — это можно было понять. Но почему все это испытывал он? Дети, родившиеся в Израиле, ничего этого не знают. Но Авнер был мало похож на них.

Все началось с обычных, казалось бы, каникул. И задумано было для него, хотя именно его эта поездка тогда не интересовала вовсе. Вот если бы в Америку! Германия не будила его воображения. Даже наоборот. Разве не в Германии нацисты убивали евреев? Почему дед, которого Авнер никогда не видел, хочет, чтобы они приехали к нему?

К величайшему своему изумлению, этим летом 1959 года он нашел во Франкфурте все, что любил в жизни. Более того, он нашел еще многое, чего не знал и только поэтому не мог любить раньше. Все, что он видел, казалось волшебством, сказочным подарком. Позднее, после возвращения в Израиль, он пытался описать Франкфурт, рассказывая о нем своим друзьям, но ничего из этого не получилось. Франкфурт был мечтой, чудом. И слова здесь не могли помочь.

С чего же начать?.. Представьте себе город куда больший, чем Тель-Авив, город, в котором очень чисто, где люди на улицах не толкают друг друга. И тем не менее все там кажется громадным и все заняты делом. На улицах, которые освещаются ярким светом неоновых ламп, тысячи машин. Авнер никогда не видел такого количества машин сразу. Почти как в Америке. И нигде не видно незаконченных построек, битого кирпича, навороченных курганов земли, не засыпанных канав с положенными поперек досками.

А потом случилось невероятное. Не прошло и недели с их приезда во Франкфурт, как дед подарил ему транзистор. Авнер, разумеется, знал об их существовании, он даже видел их рекламу в американском журнале, но представить себе, что ему, Авнеру, вот так, просто, как будто это какое-нибудь яблоко, подарят транзистор, — он не мог. В Израиле на такой подарок мог рассчитывать разве что Бен-Гурион.

Но все-таки самым большим чудом Франкфурта был воздух.