Читаем Message: Чусовая полностью

Мамин-Сибиряк верно подметил, что подобные разбойники были протестом «всей массы заводского населения, а отдельные единицы являлись только его выразителями… Такой свой заводской разбойник пользовался всеми симпатиями массы и превращался в героя. Он шёл за общее дело, и масса глухо его отстаивала».

Но зачастую в леса уходили не мстители-одиночки, а целые артели разъярённых крестьян или рабочих. Сбивались настоящие шайки, которым сам чёрт был не брат. Порою на усмирение таких шаек власти вызывали воинские отряды. Историк Б. Кафенгауз в книге «История хозяйства Демидовых в XVIII–XIX веках» описывал разные случаи нападения разбойничьих ватаг: «На оную пристань приплыли сверху реки Чусовой в лодке разбойников человек до двенадцати и, прибежав в дом его высокородия с ружьями, ножами и рогатками, из тех ружей стреляли и устращивали у битьем». Или другой случай: «Ещё до окончания на Чусовской пристани погрузки железа на караваны произошло исключительное по смелости нападение разбойников на суда и пристань: во время нападения, отрубя канаты, отпущены на погибель суда, которые в реке Чусовой и потонули». Но эти вспышки бунта не меняли общих условий жизни.

Главной бедой горных заводов была система приписки. Она заключалась в том, что к каждому заводу было приписано определённое количество деревень, иногда отстоявших от завода на сотни вёрст. (Например, при Шайтанских заводах Демидова работали крестьяне из села Богородского под Кунгуром; это село отстояло от завода более чем на 200 км.) Заводчик платил в казну подати за крестьян этих деревень, а за это крестьяне должны были летом отрабатывать заводские повинности: рубить и возить лес, выжигать уголь, добывать руду в каменоломнях.

Существовали определённые нормы приписки. На каждую доменную печь приписывалось 100 дворов крестьян, на молот — 35 дворов, на завод самого малого размера — 160 дворов. На медеплавильных заводах приписывали по 50 дворов на каждую тысячу пудов выплавляемой меди.

Непосредственно на заводе приписные крестьяне не работали. Но вместо того, чтобы пахать и сеять на своих полях, а потом собирать урожай, эти крестьяне были вынуждены уходить весной на завод и работать для завода до поздней осени. Крестьянин возвращался в свою деревню, не сделав никаких запасов на зиму. Всю зиму он с семьёй голодал, а весной его снова угоняли на завод. Заводские нормы выработки были так велики, что зачастую крестьянин ещё и оставался в долгу перед заводчиком. Эта каторга и кабала одновременно вызывали страшное недовольство народа.