— Сейчас, сынуля, посмотрим. Есть что-то! Ага, целый конверт, да тут и тебе, и мне хватит.

Сын схватил деньги и, не попрощавшись, убежал. Оксана, примеряла одежду и привычно пилила мужа.

— До чего ты меня довел, зануда, обноски с чужого плеча носить приходится. Совсем ты у меня облошарился, муженёк. Слушай, а с чего это вдруг твоя Олечка так расщедрилась, а? Ты, видимо, хорошо угодил ей в вашем церковном подвале, а? Ну да, и в этом деле родной жене объедки всё больше достаются. Вот скотина! Кто? Да Олечка твоя! Она что не знает, что у меня размер больше? Всё по себе судит, доходяга… Ну вот, юбка не лезет… Расшивать теперь придется. Нет, я не пойму, с кем вот я сейчас разговариваю! Со стеной или с мужем законным?..

Тело Глеба Тапочкина оставалось на кухне, где он сам приготовил себе ужин и проглотив яичницу, пил чай и смотрел на иконы. Тело по-прежнему оставалось по адресу постоянной регистрации…

Душа же Глеба со времени произнесения слов «совсем ты у меня докатился…» озарилась сиянием прощения, расправила крылья огненной молитвы и понеслась прочь от Земли, откуда доносились ему вслед затихающие слова унижения и обид.

Летела душа Глеба Тапочкина сквозь черный космос, мимо звездной россыпи, сквозь ангельские сверкающие слои — к желанному Царству любви и света.

После причастия

Честно говоря, встреча со старцем Фомой и Глебом позволила мне сделать два открытия: 1. Святые по-прежнему есть и будут до конца времен, и 2. Не смотря на дары Божии, которыми осыпан с детства, я так и не стал настоящим христианином, а продолжаю вполне языческое существование, с каждым днем опускаясь всё глубже в ад.

В святом месте ко мне словно вернулся забытый страх Божий, опаливший меня в десять лет в Никольском храме на южной приморской набережной.

— Что мне сделать, чтобы стать православным? — спрашивал я у Глеба.

— К отцу Фоме иди, слушай, что он скажет, и без сомнений выполняй, — невозмутимо отвечал частый гость Царствия Небесного.

Тогда я, выстоял очередь к старцу и, войдя к нему в келью, задал тот же вопрос.

— Выполняй молитвенное правило, соблюдай четыре поста, среду и пятницу, не реже раза в месяц исповедуйся и причащайся, старайся не грешить. Всё.

— Молюсь я с детства, посты по возможности соблюдаю, даже дважды исповедовался, а причащаться еще не приходилось.

— Тогда с этого и начнем. К субботней всенощной приготовь полную исповедь за всю жизнь от семи лет. Если я увижу, что ты старался, приму твое покаяние и отпущу грехи. А на воскресной литургии я тебя с Божией помощью причащу. Ступай с Богом, Алексий, ступай.

Эта новая жизнь после первого причастия — она меня просто ошеломила! Проходили день за днем, месяц за месяцем, а обретенное счастье не покидало меня. Я обращался к моим новым друзьям — православным братьям и сестрам — и спрашивал: у вас так же как у меня, вы так же счастливы, как я? Одни лишь горько усмехались, другие с молчанием уходили от прямого ответа, третьи сразу вешали мне на нос ярлык «прелестник»…

Но встретил я троих мужей — они, загораясь внутренним светом, очень осторожно подбирая слова, будто остерегаясь спугнуть нечто хрупкое и трепетное, говорили: да, и с нами было и даже иногда сейчас возвращается таинственное тихое счастье единения с Богом Любви, и ты живешь непостижимой, незаслуженной любовью и оберегаешь ее всеми силами души. Эти трое — один иеромонах и двое мирян — советовали мне никому не рассказывать о нежданной, незаслуженной благодати, которой Господь окропил меня, как священник святой водой, изобильно и щедро, наотмашь, так чтобы ты весь ушел мокрым от святой воды и слез благодарности, весь во свете непостижимой любви. Называли они эту предосторожность аскетическим сокрытием и призывали учиться сему искусству, дабы не смущать братию и не растерять самому, отравившись ядом тщеславия.

С той минуты, как я вышел после первого причастия их храма, меня озарил свет. На физическом уровне это был ослепительный солнечный свет, приникающий глубоко внутрь. Но и с наступлением вечерних сумерек и ночной темноты во мне продолжал светить покойный огонек, озаряя окружающий мрак «светом невечерним». На молитве, особенно полуночной, словно луч от фонарика высвечивал из темного далёка лица людей, предлагая за них вознести Милосердному Господу мольбу о помиловании и спасении. И не всегда это были друзья или родичи, иной раз и враги являлись мысленным образом, но ни обиды, ни досады по отношению к ним я не ощущал. Мне доставляло огромное удовольствие молиться за людей, предавших, обворовавших, обманувших меня — и чувствовать к ним непостижимую сверхъестественную любовь, которая сходила в сердце свыше.