Читаем Механист полностью

Получается громко — бубен звучит душевно. И в душах. Не все звуки, чтобы поглотить разум, должны разрывать барабанные перепонки.

Теперь Вик вспоминает, почему липкое беспокойство кажется навязчиво знакомым.

Даже мои чуткие уши не в силах уловить колебания воздуха, но мне знакомы симптомы Страха такой природы. Легкая сосущая вибрация… как бы объяснить… не тела — души? Нет, не ее, все-таки чего-то физического, но более глубокого, чем мышечные рефлексы. Объяснять чувства намного сложнее, чем принципиальные схемы. Хоть я и сам мастер настоящего ужаса. Я, механист, понимаю механизм распространения Страха, только это не очень помогает бороться с его парализующим действием. Потому что испытываемое сейчас — не безотчетная эмоция, а вполне механический эффект. И противопоставлять ему волю практически невозможно.

Вот она — первооснова, нить, на которую нанизаны все случившиеся здесь трагедии!

Я знаю единственный способ борьбы со Страхом, но это метод одиночек. Ярость. Как часто я использовал ее в бою, противопоставляя настроенному на тревожные частоты транслятору! И сейчас гнев касается сознания, рефлекторно выталкиваемый из глубин личности. Устроить резню, чтобы не сойти с ума? Достойнейший выход — браво, Инженер.

Я вижу лица своих спутников — тусклый свет стеклянных колб освещает широко распахнутые глаза и расширившиеся зрачки. Трепетное оцепенение в любой момент может смениться всеобщей паникой. Три раза по три — идеальное количество Для эмоционального резонанса. Не хватает толчка — взбесившегося механиста с окровавленным палашом или шаровой молнии, как это случилось во времена Потопа. Все-таки свет в палатке — это хорошо: не дает дезориентироваться и отпустить Страх на волю. И драться при освещении, если кто-то найдет в себе силы мне сопротивляться, намного легче.

Хочется бить себя по щекам, но, упаси Зеленое Небо, делать резкие движения. Может быть, все пройдет? Стихнет или переменится ветер, и мы доживем до утра, как напуганные удавом кролики в теплых кучках собственного дерьма, и больше никогда не отважимся вспоминать эту ночь. Но так, как есть, я долго не выдержу. Они — не знаю, я — нет, меня распирает от адреналина.

Отвлекись. Посмотри на шамана, неподвижного, как труп, и на его ладони поверх мембраны расположившегося на груди потертого бубна, и на его подрагивающие пальцы. Пальцы — они живые! Чуть касаются натянутой на бугристую обечайку лосиной кожи! Так-тук… секунда… так-тук. Это ритм нормального сердцебиения. И даже медленнее. Давай, как там тебя, выду'тана, давай — правильные такты уравновешивают мозговую активность, дыхание и сокращения сердца. Ты выбрал необходимый всем нам ритм. Может, он уже давно настукивает, просто я лишь сейчас услышал?

Кто еще? Я опять заглядываю в глаза товарищам по несчастью. Венди, Моисей… Но пока только у одного зарождается искра, и неудивительно, что именно у него. Гармония звуков — его душа. Все хорошо — мы медленно ломаем самоубийственную силу тройного триквестра. Я — диссонансом ярости, Ясавэй — своим сомнабулическим постукиванием, а он — прислушиваясь. Как могу тихо, чтобы никого не спугнуть, шепчу:

— Менестрель, Менестрель, пой, пой, Менестрель.

Ты сможешь, без гитары, под незатейливый монотонный «так-тук», ты найдешь слова, Менестрель, ведь музыка — это твое Я. Только не делай лишних движений…

Пересохшие губы парня шевелятся, он пробует на вкус ритм шамана, и звуки, тихие звуки застенчиво разбавляют вязкую атмосферу:

Мальчишка немного раскачивается в такт печали песни, и уже не он к Ясавэю, уже бубен подстраивается под аккорды несуществующей гитары. Венедис отстраненно улыбается.

Ох, дьявол же, Менестрель, где ж ты такие стихи-то берешь, что ж ты, сука такая, с людьми-то делаешь? Неприкаянные — сначала один, потом Другой, тоже двигаются, зачарованно, вправо… влево…