Читаем Медноголовый полностью

— Чему я научился в вашей благословенной стране, — сообщил полковник иллинойсцу, — так это не мерить всё европейскими лекалами и держать своё мнение при себе.

— Чёртов надменный лягушатник. — проворчал сенатор.

Француз ночью ободрал его в покер, как липку, выиграв двухмесячное жалование, что не мешало конгрессмену относиться к полковнику с искренней симпатией.

— Не виляй, Лассан. Прямо отвечай, как считаешь: когда эти брёвна сюда поставили?

— Я считаю, что эти брёвна стоят здесь несколько дольше, чем полагает генерал МакКлеллан. — ушёл от прямого ответа Лассан.

Конгрессмен бросил недобрый взгляд в спину отошедшего метров на сто генерала со свитой:

— А мне сдаётся: он просто побоялся, что неотёсанная южная деревенщина в драке может припачкать его чистенькое наутюженное войско. Считаешь, нет, Лассан?

Лассан считал, что война продлилась бы от силы месяц, если бы армия северян двинулась сейчас вперёд, пусть и неся потери, но набирая инерцию наступления, против которой Юг бы не выстоял. Только высказаться означало влезть во внутреннюю склоку вашингтонских военных с политиками, чего ему не позволяли делать ни дипломатический статус, ни опыт. Так что Лассан пожал плечами, а от дальнейшей дискуссии его спасло появление художника из газеты, начавшего набрасывать на бумаге очертания гнилого бревна на крошащихся досках.

— Ты, небось, и не в курсе, сынок, какую великую победу запечатляешь для потомков? — язвительно затронул газетчика сенатор, обдирая с сигары промокший наружный слой перед тем, как вставить её в рот.

— Великая или нет, достаточно того, что это не разгром. — флегматично рассудил художник.

— Но и не победа, сынок. Мы не вышибли отсюда мятежников пинком. Нет, они сами, по доброй воле, ушли отсюда ставить свои дурацкие деревянные пушки где-то в другом месте. Вот вздёрнем на суку Джеффа Дэвиса — вот это будет победа. А эти чёрные брёвна гниют здесь с прошлого года, чтобы дурачить нашего «юного Наполеона». Деревянные пушки для деревянной головёшки, — конгрессмен смачно сплюнул в грязь, — Но ты рисуй-рисуй, не отвлекайся. А то ещё пропустишь что-то важное. Например следы от колёс настоящих пушек, которые, по мнению нашего доморощенного Наполеона, вчера отсюда уволокли.

Художник покосился на сенатора, помедлил, но не выдержал — заглянул за край настила и удивлённо воскликнул:

— Но здесь же нет никаких следов от колёс?

— В самую точку, сынок. — довольно осклабился конгрессмен, шагая прочь в сопровождении Лассана, — А значит, ты на полкорпуса уже обошёл нашего МакКлеллана.

Сотней шагов дальше на другую «квакерскую пушку» зло взирал господин с воинственно торчащей из зубов трубкой, жёсткой бородой, облачённый в линялый редингот, высокие сапоги и шляпу с узкими полями и круглой тульей. Постояв, он с чувством хлестнул пушку коротким хлыстом и крикнул помощнику подавать лошадь.

Тем же вечером господин принимал в гостиной занятого им в Манассасе дома посетителя. Жилья под расквартирование в городе не хватало, офицеры в ранге ниже генерал-лейтенанта размещались по палаткам, и то, что штатский господин занял целый дом, говорило о весьма высоком положении. Надпись мелом на дверях особняка гласила «майор Е.Дж. Аллен», хотя ни фамилии Аллен, ни офицерского звания господин не носил. Зато он очень любил всевозможные мистификации, псевдонимы и переодевания. Звали его Аллен Пинкертон, некогда работал он агентом сыскной полиции Чикаго, затем основал собственную детективную контору, где и трудился, охраняя железные дороги от бандитов, до того, как генерал МакКлеллан назначил его главой секретной службы Потомакской армии.