Читаем Меч и перо полностью

Правитель Гянджи поднялся. Принимавшие фирман должны были по одному подходить и, целуя фирман, говорить о своем согласии с ним. Первыми приложились к фирману хатиб Гянджи и важные, сановные лица из диванханы* эмира.

______________

* Диванхана - судилище.

Собравшийся в мечети народ не спускал глаз с Низами и Фахреддина. Никто не двигался с места, не целовал фирмана, не говорил: "Принимаю!"

Тохгамыш, почувствовав сложность момента, обратился к знати:

- Народ ждет, когда его авторитеты принесут присягу на верноподданство представителям халифа. Пусть хазреты изволят подойти и принести присягу.

В мечети воцарилось молчание.

- Что ты предлагаешь? - шепотом спросил Фахреддин у Низами.

Низами обратился к Тохтамышу:

- Мы не арабы, - сказал он, - но знаем этот язык не хуже арабов. Мы вынуждены знать арабский язык. Содержание фирмана, присланного светлейшим халифом, не позволяет вам принимать здесь от народа присягу на верноподданство султану Тогрулу и атабеку Мухаммеду.

Слова Низами оказали на присутствующих магическое действие. Сотни людей, обратившись в слух, боялись пропустить одно его слово.

Тохтамыш изумленно пожал плечами.

- Меня поражают высказывания молодого поэта. Я не понял смысла его слов, которые, очевидно, были брошены для того, чтобы посеять сомнение в сердцах людей. Во-первых, в фирмане очень ясно говорится о необходимости принести присягу на верноподданство. Во-вторых, не подобает молодому человеку, недавно вступившему в жизнь, спорить с почтенными людьми в присутствии белобородых стариков и хазретов, старших его по возрасту и более богатых.

Тохтамыш надеялся в душе, что присутствующие встретят его слова возгласами: "Верно! Верно! Визирь правильно говорит!". Однако в мечети по-прежнему царила гробовая тишина.

Фахреддин поднялся с места.

- Я не хочу оскорбить своими словами ни почтенную знать, ни людей, которые старше нас. Но истина требует признать, что Азербайджан обязан высокой культурой, а также знаменитым на всем Востоке искусством поэзии и музыки не старикам, о которых сейчас упомянул почтеннейший визирь, а молодежи. Если хазрет эмир посмотрит вокруг себя, он увидит молодого Низами, молодого Мюрджирюддина, молодого Нззюддина и других талантливых молодых людей. Нельзя отказать в уважении и почитании тем, кто старше нас, однако следует отметить, что та общественная жизнь, которая является продуктом их мыслей и дел, устарела и заплесневела. Молодыми руками создается новая общественная жизнь, новые общественные отношения. Естественно, молодые родились после стариков, поэтому и взгляды их на жизнь и явления также молоды. Мне кажется, наши старые деды и отцы, завещавшие свои дела нам, молодому поколению, подтвердят это"

В мечети раздались выкрики:

- Да здравствует Фахреддин! - Да здравствуют идеи молодых! Эмир зашептал что-то на ухо визирю, после чего тот мягко сказал:

- Мы не станем отрицать того, что Азербайджан обязан современной культурой молодому поколению. Но, с другой стороны, разве это не бескультурье, когда молодые люди, искажая фирман халифа, вводят народ в заблуждение?!

Низами встал.

- Я никогда не искажал истины, - сказал он, обращаясь к народу.Напротив, я всегда непримиримо боролся с теми, кто ее искажает. Прошу достопочтенного визиря не считать мои слова оскорбительными для себя. Если он готов выполнить это условие, я смело скажу: он первый, кто искажает фирман халифа. Что говорит халиф в своем фирмане? Слушайте внимательно, сейчас я вам объясню. Халиф в своем фирмане ясно говорит: "Всем народам Азербайджана, Персии и Ирака вменяется принести непосредственно присягу на верноподданство заслужившим доверие повелителя правоверных султану Тогрулу и достойному отпрыску, Эльдегеза - Джахану-Пехлевану Мухаммеду!.. Что означает слово "непосредственно"? Это значит, присягу следует принести не через посредничество других, а им лично. - С этими словами Низами обернулся к хатибу: - Надеюсь, достопочтенный хатиб не станет отрицать столь очевидной истины?

Хатиб оказался в затруднительном положении, но не признать справедливость слов Низами было немыслимо,

- Молодой поэт говорит правду, - сказал он, обращаясь к присутствующим.

Народ начал расходиться.

Низами, Фахреддин и их товарищи, простившись с эмиром, вышли из мечети...

В комнате, кроме Низами, никого не было, и Фахреддин решил открыто высказать свои мысли по поводу восстания.

- Откровенно говоря, некоторые твои поступки вызывают во мне сомнение. Да, да, я сомневаюсь... Есть у меня на это право или нет? - спросил он друга.

- Сначала объясни, что именно вызывает в тебе, сомнение, а после этого спрашивай, имеешь ли ты право сомневаться или нет.

- Всякий раз, когда я начинаю говорить о восстании, ты призываешь меня к терпению и спокойствию. Но ведь всякому терпению и спокойствию рано или поздно наступает конец.

Низами гневно посмотрел на Фахреддина. Тот, подумав, что впервые видит подобный взгляд, тотчас сообразил, что ошибается, и желая исправить оплошность, добавил: