Читаем Меч и перо полностью

Живописна и пышна была группа, в которой ехали городская знать и приближенные ко дворцу эмира; однако она следовала почти в самом конце шествия. Возглавлял ее Хюсамеддин, окруженный небольшим отрядом вооруженных всадников. Наблюдая за тем, как народ выражает свою любовь к Мехсети-ханум, он думал, что все это делается демонстративно и направлено против властей. Хюсамеддин считал большой политической ошибкой разрешение Мехсети-ханум вернуться в Гянджу, ибо эта грандиозная встреча сплачивала народ вокруг врагов эмира. Гянджа опустела. В городе остались одни хатибы и их мюриды. Это были главным образом те, кто принимал участие в изгнании Мехсети-ханум из Гянджи, кто бросал в нее камни и плевал. Рано утром они отправились к мечети Санджара и Сельджука совершать намаз и оставались там до самого полудня. Эти фанатики с плачем молили аллаха, чтобы он помог, миру, окутанному тьмой ересид выбраться на свет,

Мюриды, которые только для вида преследовались эмиром, прятались в своих домах, стараясь не слышать ликования народа.

Шествие продвигалось вперед. Каждый старался пробиться в первые ряды, чтобы увидеть Низами и Фахреддина. Их имена были у многих на устах.

Можно было услышать подобные разговоры:

- Низами обладает острым пером, Фахреддин - острым мечом.

- Одним залюбуешься на поле битвы, другим - в обществе литераторов, поэтов и ученых.

- Базар и лавки Гянджи опустели. Даже торговцы, сидящие в будочках на площади Мелик-шаха, и купцы из каравансарая "Мас удие" пошли встречать Мехсети-ханум. И не удивительно, ведь шествие возглавили любимые народом поэт Низами и герой Арана Фахреддин.

- С ними я готов пойти на смерть, потому что они пекутся не о себе, а о благе народа.

- Они готовы отдать жизнь за народ, но и аранцы не пощадят своих жизней за них.

Тахтреваны, в которых находились жены и дочери знатных персон, следовали позади всех под охраной конных всадников.

Шелковые занавески тахтреванов, скрывающие нарядно разодетых женщин, без конца поднимались и опускались, - всем было интересно взглянуть на ликующий народ. А молодые люди в толпе сгорали от любопытства, стремясь поглазеть на девушек и женщин, сидящих в тахтреванах.

Занавеска тахтревана, в котором следовала Гатиба, была откинута. Дочь эмира с любопытством наблюдала за происходящим.

Хюсамеддин, заметив Гатибу, направил коня к ее тахтрева-ну, чтобы поговорить с ней.

Дочь эмира хотела опустить занавеску.

- Позвольте задать один вопрос, - сказал Хюсамеддин. - Прошу вас, не опускайте занавеску.

Гатиба задержала руку.

- Я слушаю. О чем ты хочешь спросить меня?

- Вы еще ходите каждый день в ивовую рощу?

- Каждый день - нет. Хожу, когда нужно.

- И продолжаете сидеть на том самом стволе ивы?

Вопрос заставил Гатибу рассмеяться.

Хюсамеддин сердито нахмурил брови.

- Не понимаю, что смешного в моем вопросе?

- Он смешон удивительно. Ты думаешь, меня влечет сам ствол ивы? Я влюблена не в него, а в те прекрасные творения, которые рождаются на нем. Я люблю творца, который создает их. Может ли здоровый духом и обладающий чутким сердцем человек не увлечься волшебным миром искусства? Может ли он не стремиться жить в этом мире?

- Довольно, довольно. Что за вздорные мысли! Разве это знакомство не позорит чести вашей благородной, знаменитой семьи?

- Я очень сожалею, Хюсамеддин, что моя страсть безответна. Если бы этот поэт ответил любовью на мою любовь, то наша малоизвестная семья прославилась бы на весь мир. Только тогда нашу семью можно было бы назвать благородной и знаменитой.

- Ваши чувства мне понятны. Вы любите его, ибо он не любит вас. Такова уж особенность всех девушек, - это у них своего рода болезнь. Из-за этой хвйри девушки сносят оскорбления, забывают честь и самолюбие.

Гатиба печально вздохнула.