Читаем Мазарини полностью

Казалось, пламя парламентской Фронды вновь разгоралось. Но нетерпеливые сторонники Гонди решили ускорить ход событий, подготовив провокацию против одного из рантье-представителей по имени Жоли. Коадъютор безуспешно пытался отговорить их от этой авантюры. В один прекрасный день дворянин из партии Гонди выстрелил в Жоли. Хотя тот получил только царапину, ассамблея парламента постановила произвести дознание о покушении по всем правилам.

Это дело произвело обратный эффект. Рантье испугались, а купеческий старшина заверял королеву в преданности парижан ее правительству. Со своей стороны, в Пале-Рояле Мазарини постарался предать гласности, что фрондеры, мол, снова хотели взбунтовать народ, но у них ничего не вышло.

Это были всего лишь цветочки для Гонди, Бофора и их сторонников. Джулио хотел добить их тем же оружием. Он долго совещался с Сервьеном в серой опочивальне королевы и после этого явился к принцу Конде сообщить, что на того замышляется покушение. А с утра на площади Дофина был выставлен усиленный караул. Конде пожелал тут же отправиться на площадь, но Анна Австрийская его удержала. Вместо этого решено было послать туда карету принца в сопровождении еще одной кареты, чтобы посмотреть, не будет ли на нее нападения.

На Новом мосту карету встретило много людей: горожане, едва услышав шум, тут же взялись за оружие. На карету принца, однако, никто не посягнул. Зато выстрелом из пистолета ранили лакея, ехавшего на запятках другой кареты. Этого было вполне достаточно.

Как и нужно было Джулио, все подозрения (он уж очень постарался!) пали на Гонди и Бофора. Обоим пришлось предстать перед Парижским парламентом в качестве обвиняемых, материалы следствия были грубо сфабрикованы – надо было спешить, – и в основе их лежали показания подкупленных свидетелей, только выпущенных из тюрьмы.

Один из советников парламента генеральный адвокат Риньон сообщил обо всем Гонди. Поэтому коадъютор сумел блестяще оправдаться. В своей речи он заметил, что «потомки наши не только не одобрят, но даже не поверят, что можно было согласиться хотя бы выслушать подобные толки из уст самых подлых негодяев, когда-либо выпущенных из стен тюрьмы. Канто, господа, был приговорен к повешению в По, Питон – к колесованию в Ле-Мане, Сосиандо все не значится у вас в списках преступников…». Все же парламентская Фронда, на которую делал ставку парижский коадъютор, окончательно завершилась.

Принц Конде в результате этой затеи оказался в нелепой ситуации. Его гордость и, главное, честь были сильно задеты, а виновники были очевидны. Обиженный полководец обратил свой столь долго накапливавшийся гнев на первого министра и Анну Австрийскую. Предугадать этот поворот было несложно – кардинал давно догадывался об истинных чувствах к нему со стороны Конде. Сейчас же он ошибся. Впрочем, кто из политиков не ошибается?

По возвращении в Париж Конде, недовольный, что на него не пролился дождь наград и привилегий власти, не только самым дружеским образом обходился с заклятым врагом Мазарини Шавиньи, но даже сменил гнев на милость в отношении фрондеров. Он быстро пришел к согласию с генералами Фронды: ведь никакие принципиальные разногласия их не разделяли. Принц даже поладил со своим братом и сестрой. Его клан воссоединился. Вновь Конде, Конти и их сестра герцогиня Анна-Женевьева де Лонгвиль выступали заодно.

Чтобы скрепить не только духовным началом сей семейный союз, Конде побывал у Анны Австрийской на личной аудиенции и добился от королевы назначения Конти губернатором Шампани и передачи под командование любовника Анны-Женевьевы Ларошфуко крепости Данженвилье. Принц приблизил к себе ярого фрондера аббата Ларивьера и добился от брата уступки аббату кардинальской шапки, хлопотать о которой в Рим был отправлен рыцарь Мальтийского ордена д'Эльбен. С Полем де Гонди, которого Конде считал человеком сверхумным и сверххитрым, он держался куда более дружески и доверительно, чем ранее. Казалось, могуществу и удаче Конде не было пределов. Но это только казалось.

Королеве и ее другу-министру непомерные желания и высокомерие принца стали явно надоедать. Принимая какое-либо важное решение, Анна Австрийская должна была обязательно учитывать мнение Конде. Последний к тому же своими колкими шутками и ежедневным оспариванием справедливости действий кардинала явно давал понять, что находит того недостойным занимаемого места и даже раскаивается, что он лично поддерживал его. Принц прекрасно помнил об отчаянии и унынии первого министра при последних беспорядках. Он был убежден, что достаточно держать Мазарини в страхе и относиться к нему с показным пренебрежением, чтобы навлечь на него новые трудности и вынудить его, таким образом, искать помощи у принца и его партии.