Читаем Мазарини полностью

18 августа 1649 года состоялся торжественный въезд королевской семьи в столицу. При этом короля сопровождал принц, а королеву – первый министр. Въезд казался почти триумфальным. Все такая же легитимная столица радостно и тепло встречала своего короля. Все перипетии Фронды лишь очень незначительно поколебали монархическое мышление народа. Король-мальчик, красивый, как ангел, являлся предметом любви и поклонения, хотя сам страшно боялся своих подданных, что впоследствии проявилось в его политике. Уже тогда многие французы возлагали надежды на юного Людовика XIV. Простолюдины приветствовали его громкими криками, а торговки больших рынков плакали в голос, глядя на ангельский лик своего монарха. Однако личная привязанность и любовь народа к королю вовсе не свидетельствовали о его готовности беспрекословно подчиняться королевской администрации.

Сторонники Мазарини тоже не дремали. Кардинал за годы своего министерства тщательно заботился и не жалел денег на создание собственной преданной ему партии и собственного имиджа. Но в конечном итоге, несмотря на все эти старания, до покорения Парижа и Франции ему было еще очень и очень далеко. Сейчас же преданный первому министру королевский прокурор из Шатле нанял несколько десятков женщин, которые у ворот предместья кричали при въезде королевского кортежа: «Да здравствует Его Высокопреосвященство!» Джулио даже на некоторое время вообразил себя хозяином Парижа. Однако через четыре дня он понял, что жестоко ошибся.

Пасквили на кардинала и королеву продолжали размножаться в геометрической прогрессии. Мариньи с удвоенной энергией взялся за сочинение антимазаринистских песенок. Фрондеры еще выше подняли головы. Гонди и герцог де Бофор, тогда еще сторонник парижского коадъютора, иногда появлялись на улицах в сопровождении одного лишь пажа на запятках кареты, чего не мог себе позволить первый министр. Иногда же они это проделывали в сопровождении пятидесяти лакеев и сотни дворян. Выходы «на сцену» были разнообразными в зависимости от того, что могло понравиться зрителям – парижским зевакам.

Вспоминая об этих днях, Гонди писал: «Придворные, которые поносили нас с утра до вечера, старались, однако, подражать нам на свой лад, и не было среди них ни одного, кто бы не обратил себе на пользу „оплеушины“ – это словечко пустил в ход президент де Бельевр, – которыми мы награждали министра; принц Конде, который в отношении кардинала был на них слишком скуп либо слишком щедр, продолжал выказывать Мазарини презрение, на мой взгляд, чрезмерное, когда речь идет о человеке, которого собираешься оставить в должности первого министра».

В августовские – сентябрьские дни 1649 года Конде еще надеялся, что его заслуги будут оценены по достоинству – ведь королева по прибытии в Пале-Рояль во всеуслышание сказала ему, что его заслуги невозможно в полной мере вознаградить, поскольку принц блестяще сдержал слово, которым поручился перед ней: восстановил власть короля и поддержал кардинала. Но жизнь вскоре превратила эти слова в совершенно противоположные им деяния.

Париж продолжал шуметь. 22 сентября в столице вновь начались волнения. В XVII веке Французское королевство не имело единого бюджета. Налоги отдавались на откуп компаниям финансистов и отдельным лицам, которые их не только собирали, но также из полученных сумм покрывали определенные долги государства. И, конечно, не забывали самих себя, либо произвольно увеличивая налоги, либо откладывая их выдачу государству. Солидные деньги в королевскую казну давал соляной налог – габель. Его откупщики традиционно рассчитывались с парижскими держателями того вида государственной ренты, которая называлась в то время рентой парижского муниципалитета. Выдача ренты многократно откладывалась.

Мазарини приказал издать специальный королевский указ о том, что выплата ренты возобновится с 19 сентября. Но к моменту выплаты все суммы, полученные в счет табели, оказались потраченными. У государства имелись более неотложные статьи расхода, например армия. Тогда откупщики габели заявили о своем банкротстве.

В результате 22 сентября толпа буржуа-держателей ренты собралась у здания муниципалитета. Их возмущению не было границ – разъяренные банкроты чуть не убили парижского прево. Лишь угроза посадить в тюрьму бунтовщиков и держать их там, пока не начнется выплата ренты, внесла некоторое успокоение в горячие головы.

Этими событиями быстренько воспользовались Гонди и Бофор. Не исключено, что они сами организовали всю эту провокацию. По словам коадъютора, они «усердно постарались, так сказать, сочленились с народом». С их помощью возмущенные рантье выбрали из своей среды двенадцать представителей защищать их интересы и добиться проведения совместного заседания всех палат Парижского парламента.