Читаем Матрица смерти полностью

В то же самое время, чем больше я чувствовал себя свободным от его влияния, тем более неправдоподобными казались мне прежние страхи. На холодных серых улицах Эдинбурга многое из того, что случилось летом, выглядело лишь результатом болезненных фантазий, вызванных добровольным отшельничеством или наркотиками. Люди не могут жить столетиями, мертвые не просыпаются по утрам, невозможно убить на расстоянии без какого-либо механического приспособления. Так я рассуждал.

Через неделю после новоселья я сказал самому себе, что самое время навестить Генриетту. Я часто вспоминал о ней с тех пор, как вернулся, но до сих пор воля моя была почти парализована чувством вины за смерть Яна. Моя вновь приобретенная рассудочность отмела эти рассуждения, и теперь я испытывал еще более сильные угрызения совести за то, что так долго пренебрегал старым другом. Я тут же позвонил, и на этот раз трубку сняла сама Генриетта.

Как только она услышала мой голос, в трубке повисла долгая пауза, как будто Генриетта до сих пор считала меня мертвым или пропавшим без вести и не надеялась вновь услышать.

— Я получил ваше письмо, — сказал я. — Я звонил из Феса, но вас не было. Кто-то другой подошел к телефону. Какая-то женщина.

— Это моя мать. Она мне передала, что кто-то звонил и не представился. Я подумала, что это, должно быть, были вы.

— Я снова в Эдинбурге. Могу я вас навестить?

Она слегка помедлила, и я было подумал, что она мне откажет. Но я ошибся. Она хотела встретиться со мной. Ей хотелось обговорить со мной какие-то вещи. Не смогу ли я прийти сегодня вечером?

* * *

Я сел на автобус, отправлявшийся в Дин-Виллидж. Генриетта, как и в старые времена, ожидала меня с чаем и кексом. Она только что вернулась из школы. На столе стояла пачка потрепанных ученических тетрадей, ожидающих проверки. На кресле, возле камина, лежала раскрытая книга избранных стихов Элиота.

Она изменилась. Лицо ее похудело, а в волосах появились седые прядки, которых прежде не было. Более разительной была перемена в ее поведении. Былая жизнерадостность, которая так меня, бывало, радовала, потускнела. Более того, я ощутил исходившую от нее постоянную грусть. Грусть и то, что я принял за гнев, — ей не удавалось глубоко спрятать эти чувства. Она одновременно и успокаивала, и пугала меня.

— Благодарю вас за то, что пришли, — сказала она. — Я знала, что, в конце концов, вы придете.

— Прошу прощения. Мне давно следовало навестить вас.

— Извиняться ни к чему. Вы сказали, что получили мое письмо?

— Да. Оно меня застало в Танжере.

— Танжер? Как экзотически это звучит. Я написала это письмо как раз перед... смертью Яна. Вас не было здесь так долго — я не нашла другого способа связаться с вами.

— Я должен был вернуться. Повидать Яна, поговорить с ним.

— Да нет, ничего вы не были должны. От этого ничего бы не изменилось.

Она взяла чайник и налила чай «Эрл Грей» в фарфоровые чашки. Молоко — для себя, лимон — для меня, тонко нарезанные куски кекса на тарелке. Танжер, Фес и Марракеш, Дункан Милн и шейх Ахмад, граф д'Эрвиль — это все вдруг стало таким далеким, частью света, в которой я больше не жил. И все эти воспоминания стерли обыкновенные кекс и чай.

— Как это произошло? — спросил я. — В письме вы написали очень мало.

— Писать было, собственно, почти нечего. Все началось через день-два после того, как Ян вас навестил. В этот вечер он вернулся совершенно расстроенным. Беспокоился о вас, о том, что вы общаетесь с этим человеком, — Милном. Дело в том, что Ян до этого наводил о нем справки и узнал то, что ему явно не понравилось. Ну так вот, через два дня после визита к вам у него случилась страшная головная боль. Ничто не могло ее снять. Он не спал всю ночь, и я застала его плачущим в кухне. Это было ужасно. На следующий день голова прошла, но все равно я очень волновалась.

Я видел, что она и сейчас начинает волноваться, заново переживая те события.

— Генриетта, не надо больше рассказывать. Вы уже испытали достаточно.

Она взглянула на меня и привычно смахнула пальцем набежавшую слезу.

— Достаточно? В самом деле? Вы что же, думаете, есть момент, в который кто-то скажет: «Достаточно, теперь вам будет лучше»? Нет такого момента, потому что со временем все становится только хуже. Это ведь не тюрьма, вы знаете! Не будет такого дня и часа, когда за вами придут и скажут: «Все, ваше время вышло, вы теперь свободны».

Я нежно посмотрел на нее.

— Да, — сказал я. — Я знаю.

Глаза ее расширились.

— Простите, Эндрю, я забыла. Вам это известно так же хорошо, как и мне.

— Достаточно хорошо, — сказал я, улыбаясь. — Это не имеет значения. В нынешнем году я был вам не слишком хорошим другом.

— Давайте забудем об этом, Эндрю. Самое главное, что вы здесь, — она казалась задумчивой. — Все теперь позади, так? — спросила она. — Милн и прочее?

Я помедлил. Я не думал об этом так определенно. Но мне был задан прямой вопрос. Я понял, что должен ответить прямо.

— Да, — ответил я. — Думаю, что так. Я решил порвать с Дунканом. Я не собираюсь встречаться с ним, если это возможно.