Возвратившись в Эдинбург, я заехал на бывший свой факультет. Секретарша еще не ушла: она задержалась, чтобы напечатать какие-то документы. Спросил, не приходила ли на мое имя почта. Обнаружились разные записки. Большей частью, это были напоминания о семинарах и публичных лекциях. Я просмотрел все, однако письма Яна среди них не оказалось.

С самого приезда спал я плохо, но в эту ночь сон не шел ко мне несколько часов. Могилу Катрионы я не посещал: в этом не было смысла. Ее засыпали и снова установили надгробный камень. Перед моим мысленным взором снова и снова прокручивалась сцена ограбления. Могильщики, явившиеся в полночь, безглазые люди в капюшонах, разрывающие почву, поднимающие гроб и вытаскивающие его из могилы. А потом ускользающие под покровом ночи со своей добычей.

Перед рассветом я начал засыпать. Сначала снов не было, потом начались видения, навеянные мучившими меня мыслями.

А затем как будто подняли занавес. Я спал и в то же время полностью сознавал все, что видел и слышал. Я шел ночью по крутой узкой улице в незнакомом городе. Судя по аркам, изгибавшимся над тяжелым деревянными дверями, я сразу же догадался, что это либо Фес, либо какой-то другой город в Северной Африке.

Улица круто спускалась к центру города. Шел я уже долго, но ни разу не встретил ни одного человека. Вокруг меня были полная тишина и заброшенность. Темные, мрачные фасады слепых домов по обеим сторонам, темные, угрожающие переулки, через равное расстояние отходящие от главной улицы. Я не имел никакого понятия, куда направляюсь, но знал, что нечто в темноте поджидает и притягивает меня.

Я миновал ворота старинной мечети. На портале была сделана надпись арабскими буквами. Через несколько ярдов от мечети узкий проход вел в темную, плохо вымощенную аллею. Ноги мои свернули туда, как бы подчиняясь собственному инстинкту, и повлекли меня дальше, в лабиринт города.

Внезапно в темноте передо мной возникла высокая фигура, одетая в белую джеллабу с капюшоном. Эта мрачная фигура стояла неподвижно спиной ко мне. Когда я приблизился, незнакомец стал медленно поворачиваться. Голова его была закрыта широким капюшоном, и я не мог рассмотреть черты лица. Мне хотелось повернуться и бежать от него, но ноги меня не слушались. Против желания я подходил все ближе к человеку. Когда я был от него на расстоянии нескольких футов, он поднял руки и начал откидывать капюшон с лица. Капюшон упал, и незнакомец поднял лицо к лунному свету.

Я вскрикнул и проснулся. Было раннее утро. Я лежал в собственной кровати. Простыни были скручены, как будто я бился в агонии. Тело мое было покрыто потом, и я дрожал.

Я плотно укрылся одеялом, уткнулся в подушки и сжался, стараясь согреться. Через окно пробивался солнечный луч. На улицах зашумели машины, слышны были голоса играющих детей. Залаяла собака. Медленно пролетел самолет. Постепенно видения из моего сна стали таять. Но в комнате что-то было не так.

Я напряг слух, но ничего не разобрал, кроме уличного шума. Глаза мои, привыкшие к полумраку, тоже не увидели ничего необычного. Но я знал: что-то не так, как должно быть.

И затем, когда я уже решил, что это лишь мое больное воображение, и приготовился вставать, я понял, что это такое. Я ощущал запах духов. Запах был слабый, но очень хорошо знакомый. «Джики». Любимые духи Катрионы.

Глава 19

Я не мог больше оставаться в этой квартире. Одна лишь мысль, что я засяду дома и буду вдыхать этот запах, была мне отвратительна. За окном позднее осеннее солнце желтой воздушной тканью стлалось по улице. Я накинул куртку и вышел вон, не имея никакой определенной цели, кроме одной — убраться отсюда на какое-то время.

Когда моя мать гостила у меня, мы несколько раз ходили в Ботанический сад, и сейчас мне подумалось, что это — идеальное место, где я смогу избавиться от ночных теней. Автобус доставил меня в Канонмилс, а оттуда было рукой подать до сада.

Я провел там все утро, то гуляя вдоль цветочных клумб, то сидя возле озера. Окружали меня по преимуществу семьи, решившие провести здесь субботний выходной. Смеющиеся дети, студенты, влюбленные — обыкновенный мир, занятый собой. Это был мир, который я страстно мечтал обрести вновь.

Сейчас я чувствовал себя отгороженным от него пуленепробиваемым стеклом.

Затем у меня был легкий ланч в кафе. На небе начали собираться тучи, и я решил возвратиться домой. Эта мысль нагоняла на меня депрессию. Мне необходимо было повидаться с кем-нибудь, излить душу. Вспомнив, что от Ботанического сада совсем недалеко до Дин-Виллидж, я зашел в телефонную будку и позвонил Генриетте. Она была дома и не возражала против моего визита. Она хотела мне что-то показать.

— Пойдемте на улицу, — сказала она, когда я приехал. — Я не могу все время оставаться запертой в четырех стенах.

Я вспомнил, что они с Яном часто по выходным совершали длительные прогулки. Должно быть, ей было тоскливо одной, когда острота потери поутихла, а у ее друзей по выходным находились другие дела, и им было не до нее.