Читаем Материалы биографии полностью

Но все-таки я с чем-то не согласен. Это уже не касается Вашей работы, а чего-то дальше. Эта картина очень, очень печальная, и Ваше письмо так же. Это не правильно, это совсем не правильно. В конце концов, всегда должно найти в себе силу, чтобы смеяться – надо всей нищетой и глупостью вокруг себя, над уничтожением и над смертью. Я не умею все это объяснить Вам, но печаль – это признанный проигрыш. Человек упал от земной тяжести. Но если я прав, знаю ли я, что я прав, знаю ли, что я с правдой, с жизнью, с Вселенной (и потому и из чего другого писать картины?), я имею право смеяться надо всем тем, что идет с неправдой, смертью и ничтожеством. Вы думаете, что Господь смог бы создать мир из скорби? И человек живет только для того, чтобы участвовать в деле созидания.

Я отослал Вам книги; автор последней – голландский художник Henk Peeters, принадлежавший к одной из самых знаменитых групп европейских абстракционистов пятидесятых годов ZERO-NUL, едет теперь в Москву. Он Вас посетит. Это очень хороший человек.

Время от времени я посылаю книги и журналы. Однако книг мало, Москва большая, и Вы все там взаимно не встречаетесь. Чаще всего я посылаю Янкилевскому, Кабакову и Яковлеву – это все прекрасные художники, может быть, вы к ним зайдете и посмотрите книги и журналы, чтобы от них было больше пользы.

Яна привезет Вам номер французского ревю Opus International, где напечатаны наши статьи о русском искусстве и где находятся тоже Ваши репродукции.

Мир мал, и даже Вы узнали, что я болел. Два летних месяца я провел в больнице, но сейчас уже все в порядке, и, хотя мне в этом году исполнилось уже 60 лет, я бегаю по белу свету все так же, как раньше, и часто смеюсь. Очень мне хочется опять повидать Вас, я надеюсь, что это желание сбудется.

Сердечный привет Вам, Вашей жене и друзьям.

Милый Эдик,

будет ли тебе что-нибудь не понятно, покажи письмо Нее, она прекрасно разбирается в моем русском языке. Пан Халупецкий очень милый человек. Мне было приятно с ним познакомиться.

Я надеюсь в мае быть в Москве, потом все тебе расскажу. Я ему звонила, как только получила картину, но он потом уехал из Праги, так что сумел взять ее только на днях. От меня (и от моего сына Павлика) большой привет Гале и вообще всем. Тебе спасибо. Яна.

3

Дорогой Эдуард Штейнберг.

О картинах писать трудно. Когда я был у Вас (как это уже давно!), я много не говорил и не знаю, что из сказанного сумела моя переводчица понять, однако я Вас понимал, и Вы меня тоже понимали. Я пишу это письмо и осознаю, что на самом деле я с художниками никогда не разговариваю об искусстве – о картинах, да, обо всем на свете, но не об искусстве. Много лет тому назад, в 1943 году, умер художник-сюрреалист Франтишек Яноушек. Он был на 20 лет старше меня, но в последние годы его жизни я был его ближайшим другом, мы встречались не меньше раза в неделю, летом вместе ездили в горы, в его мастерскую я ходил все время. Несколько лет тому назад один молодой человек писал о нем свою диссертацию, и пришел он ко мне. Спрашивал, какие были художественные взгляды Яноушека. Я посмотрел на него с удивлением и должен был сознаться, что этого я не знаю. Нет, об искусстве мы с Яноушеком никогда не говорили.

Мы начали разговор о том, что хорошо и что плохо, как раз в монографии об этом Яноушеке, которую я кончил писать осенью прошлого года, я попробовал все это объяснить. Существуют добро и зло, жизнь и смерть, однако все эти противоположности есть только на поверхности, в плоскости. Но искусство открывает третий размер, который не имеет названия: образно выражаясь – это размер глубины. Противоположности жизни и смерти итд, в искусстве не исчезают, никакая диалектика Гегеля тут не имеет места, они существуют дальше, даже с какой-то странной наглядностью. Только за ними находится еще что-то совсем другое – глубина.

Очень мне хотелось бы повидать Вас, очень. Может быть, мы с Вами скоро встретимся. Если приеду, приеду как частное лицо, даже не член Союза. Союзом художников у нас опять руководят люди, которые сидели там в пятидесятые годы, а я не стану к ним поступать – чему они и обрадуются.

Это все не важно. Это все только на поверхности. Работа – это глубина, и я счастлив, что Вы и Ваши московские друзья продолжают писать. Я все время занят, много пишу и много вещей изучаю; мои друзья-художники тоже работают, и их немало.