Я человек любопытный и однажды пошел смотреть демонстрацию на Данфер-Рошро. У меня был шок оттого, что массы чего-то хотят. Я тогда прожил здесь всего 2–3 месяца, и мне казалось, что в Париже существует баланс между жизнью города и жизнью людей. Местная демонстрация была для меня целым событием. Мне кто-то бутылкой чуть по голове не заехал. Я честно скажу, что до сих пор не пойму, за что эти люди борются, что им нужно. То, что Россия получила в момент перестройки, французы уже 200 лет имеют как подарок. И это было для меня первым великим удивлением.

Мне же свойствен эгоцентризм, то есть я живу сам с собой. Поэтому мне трудно сказать, что что-то изменилось. Главное, что я сам не изменился. А со мной все остальное, значит, тоже не изменилось. Но я, с другой стороны, не могу сравнивать ту мою жизнь в России с этой французской жизнью. Это абсолютно разные углы зрения, разные культуры, разные социальные защиты, разные обстоятельства. Люди вроде одни, а все другое. Для меня переезд – это как бы иной кусок жизни ко мне переехал, а все-таки пришлось принять и позитивные стороны Парижа, и негативные. В каком-то плане я стал немного частью Парижа. В Париже много исторической свободы. Я не изменился, но я стал тем, кем, видимо, должен был стать. Сейчас, конечно, для меня нет ничего странного, что я нахожусь здесь. Между мной и пространством этого города возникла любовь. Я, будучи здоровым, бродил по моей улице, по кладбищу Монпарнас, по моему кварталу и чувствовал себя здесь как в своей родной Тарусе. И здесь я серьезно заболел уже 12 лет назад, лечился и снова возвращался на свою улицу. Сейчас даю интервью из больницы, где снова лежу и надеюсь на выздоровление. Улица Кампань-Премьер мне близка, и, когда я прилетаю из России и еду на такси по бульвару Монпарнас, я говорю по-французски: «Rue Campagne Première, 23». И я надеюсь, что в конце концов эта улица меня тоже примет и я войду в ее историю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

КОНТЕКСТ БИОГРАФИИ

Во второй части – «Контекст биографии» – помещены письма к Эдику, черновых ответов на эти письма в моем архиве не сохранилось, а может, они и не существовали. Оригиналов я не разыскивала, ибо на это потребовалось бы, думаю, несколько лет, которые вряд ли имеются у меня в запасе. Поэтому эта эпистолярия и стоит особняком по отношению к использованной мной в предыдущей части сборника. Данная, вторая, часть тоже состоит из трех глав.

Первую главу составляют письма, которые мать Эдика, Валентина Георгиевна Алоничева, хранила на протяжении своей жизни. Ее архив достался нам после смерти Валентины Георгиевны 6 января 1976 года. Письма (1947–1954) в основном посланы Аркадием Акимовичем из лагеря, из ссылки или из Тарусы.

За нашу совместную жизнь писем к Эдику с 1966 по 1970 год практически не сохранилось. Может быть, Эдик в силу своей постоянной бездомности не имел привычки их хранить, а может быть, памятуя о своем детстве, всегда чувствовал незащищенность от советского режима, ибо еще ребенком был свидетелем обыска в их квартире. Письма сберегала и хранила я.

Во вторую главу вошли письма начиная 1970 и кончая 1990 годом. Это период так называемого нашего существования в политической несвободе, провоцировавшего в нас и в людях, с нами общавшихся, внутреннюю свободу, о которой постоянно твердил Эдик в своих интервью. Географические пункты нашего пребывания – или Москва, или деревня Погорелка.