Читаем Мать Мария полностью

Однако расизм во всех его видах оставался глубоко чуждым основной демократической массе населения Франции.

Весной 1941 года мне приходилось, правда, слышать в неоккупированной зоне от обывателей, отнюдь не кровожадных, что война “имеет по крайней мере ту хорошую сторону, что избавила нас от евреев” При этом, однако, почти каждый раз выяснялось, что эти люди не знали, почему, собственно, нужно было избавлять от них Францию. Они повторяли то, что им твердили газеты.

Французские и иностранные евреи, жившие до оккупации в Париже, постепенно вернулись со всеми другими беженцами. Никто не подозревал, что их ожидало…

Второго октября парижские газеты опубликовали указ, предписывавший всем евреям, проживающим в оккупированной зоне, явиться для регистрации во французские комиссариаты полиции. Всем предприятиям, принадлежащим евреям, было приказано вывесить к 1 ноября 1940 года желтые афиши на немецком и французском языках: «Юдишес гешефт» (Еврейское предприятие). Это было явным нарушением как Гаагской конвенции, запрещающей оккупанту издавать законы на оккупированной территории, так и договора о перемирии, по которому оккупированная часть Франции в административном отношении оставалась подчиненной французскому правительству.

По французским законам акты гражданского состояния не могут содержать никаких указаний на религию или расу. Во Франции нет национальных меньшинств, все граждане считаются принадлежащими к французской национальности. Поэтому не было никакой возможности установить официальным путем, кто из французов является евреем.

Немцы могли, правда, получить кое-какие справки по книгам еврейских религиозных обществ – там, где они имелись. Но это не касалось как всей массы неверующих, так и тех, кто принял христианство.

Таким образом, организации Гиммлера и Эйхмана могли получить нужные им списки только в том случае, если евреи сами придут заявить о себе.

И евреи – французы и иностранцы – шли, невзирая на уговоры и несмотря на возможность скрыть свою принадлежность к “низшей расе”, подчиняясь явно незаконному распоряжению. Одни шли, потому что боялись наказания за неявку (по всей вероятности, таких было большинство), другие – потому, что считали ниже своего достоинства скрывать свое происхождение и не верили в возможность массового истребления беззащитных людей…

Когда кончилась регистрация и все еврейские магазины получили желтые афиши, наступил перерыв в шесть месяцев, во время которого происходила постепенная “организация” предприятий. Затем, в мае 1941 года, начались аресты евреев, сначала только иностранцев, которые заполнили временные лагеря вблизи Парижа. Годом позже, в июне 1941 года, французским евреям было предписано носить на груди желтую шестиконечную звезду. Им было запрещено посещать рестораны, кафе, театры, кино, рынки, пользоваться телефоном и т. д. Наконец, в июле 1942 г. начались массовые аресты, и поезда, переполненные евреями, потянулись в Германию и Польшу, где уже были построены газовые камеры и крематории.

За четыре года оккупации 150 тыс. евреев были отправлены из Франции в лагеря смерти, в том числе 20 тыс. детей. Из этого числа остались в живых три тысячи взрослых и шестеро детей».