Читаем Мастер артефактов полностью

Челюсти треснули, и нижняя повисла, оторванная от черепа. Придерживая ее рукой, Маюн пилила до тех пор, пока залитая кровью челюсть не упала на землю. Волк, бившийся в предсмертной агонии, дернулся в последний раз и замер.

Высвободив руку, Маюн повернулась к оставшимся волкам. Оба не двинулись с места. Волк поменьше прекратил выть. Глаза серебристого зверя горели каким-то странным огнем. В голове Маюн пронеслась мысль, что, возможно, это волчица, убитый волк – ее пара, а третий – их сын.

Волчица завыла, но в этом вое не было угрозы. Мышцы передних лап напряглись: волчица готовилась не к атаке – она собиралась убегать от этого неведомого страшного врага. Маюн победила.

Но девушка этим не удовлетворилась. В ней проснулся неутолимый голод, вызывающий боль и сладострастие одновременно; она жаждала смерти, более того, ей было необходимо убивать и дальше. Два этих волка осмелились бросить ей вызов; они гнались за ней, как за какой-нибудь глупой оленихой, намеревались ее сожрать – и потому пусть сдохнут, как и их сородичи.

Маюн шагнула к волчице. В зеленых глазах полыхала такая ненависть, что ее хватило бы, чтобы вырезать половину всех обитателей Возгара.

Маленький волк побежал первым, за ним – волчица.

Маюн хотела броситься следом, но земля качнулась у нее под ногами, перед глазами поплыли круги.

Что-то было не так. Когда ее одолевала жажда крови, все ее тело кричало от боли, и она чувствовала себя непобедимой. Ее раны затянулись, кости срослись, и она обладала силой дюжины воинов, не меньше! Но вот битва окончена, враг повержен, и рев ярости, рвавшийся из ее горла, сменился жалким хныканьем. Боль утихала и уже не заглушала голос разума.

Маюн уставилась на изувеченную руку: ладонь оказалась нетронутой, но предплечье представляло собой кровавое месиво – кости торчали наружу, развороченная плоть влажно блестела. На Маюн накатила волна ужаса.

Я стану как он… как Аннев.

И это было справедливо. Жестоко, извращенно – но справедливо. Она отдала свою душу Кеосу, поклялась верно служить одному из его демонов, и Кеос оставил на ней свою отметину. Все как и обещал ассасин.

«Но если ты, Кеос, отныне мой властелин, то почему не поможешь мне? – сокрушенно думала Маюн, обвиняя и в то же самое время моля о пощаде. – Ты получил мою душу – но что дал мне взамен?»

И вдруг, к ее изумлению, Кеос ответил ей. Части разорванных лиловых вен потянулись друг к другу и соединились; обломки костей зашевелились, выстраиваясь в одно целое; по костям поползли алые, бордовые и пурпурные волокна, а сверху на них легли мертвенно-бледные от потери крови кожные покровы. Но вот процесс завершился, и рука, в точности такая же, как и раньше, снова порозовела.

Хвала Кеосу.

Хвала золотой маске.

Хвала ее собственной боли.

Маюн упала на колени. В благоговейном ужасе она взирала на левую руку, полностью исцеленную, сжимала и разжимала пальцы, сгибала ее в локте. Потом медленно поднялась на ноги, все еще потрясенная свершившимся на ее глазах чудом. Такова милость Кеоса. И таково ее проклятье.

Тут в животе у нее громко заурчало, и Маюн вспомнила, что за последние несколько дней во рту у нее не было ни крошки. Она вдруг разом ощутила и мучительную жажду, и голод. Маюн замерла, прислушиваясь к звукам леса, но тот, казалось, замер и затаил дыхание, словно в ожидании ее следующего шага.

Маюн поднесла левую руку к лицу и провела пальцами по губам. Безупречно. Ни малейшего зазора. Ни единого шанса. Пальцы скользнули по подбородку и нащупали четкую грань между маской и кожей. Девушка попыталась подцепить край маски, но он не поддавался – артефакт намертво врос в плоть.

Но сдаваться Маюн не собиралась. Дрожа от нетерпения, она поднесла нож к шее и попыталась просунуть лезвие под маску. Боль – и ничего больше. Нож проткнул кожу, но маска не сдвинулась с места. Маюн надавила сильнее. Ну и пусть она себя изуродует – лучше получить несколько шрамов, чем сдохнуть от голода.

С пересохших губ сорвался резкий крик боли, и маска откликнулась гулким гудением. Маюн нажала на клинок одной рукой, пытаясь второй оторвать маску от лица.

Из раны хлынула кровь, заливая шею, грудь и плечи; черный костюм для жатвы стал теплым и влажным и прилип к телу.

Маюн воткнула нож под золотой край на лбу. Голова закружилась, нож вдруг стал неподъемно тяжелым, и она не смогла его удержать. Руки налились свинцом, но Маюн все равно обхватила лицо, намереваясь продолжить начатое. Она представила, как сдирает с себя маску вместе с кожей и вместо лица у нее освежеванная, сочащаяся кровью плоть. И вот, бродя по лесу, она встречает своих подруг Кошри и Фэйт, и те в ужасе кричат, что она чудовище, проклинают, плюют в нее и забрасывают камнями… Пусть. Зато она снова сможет ощутить божественную прохладу воды в своем пересохшем горле. При мысли об этом Маюн охватила слабость, пальцы, словно руководствуясь собственной волей, потянули маску вниз…

Безрезультатно.

Тогда Маюн вцепилась в край маски на лбу, в том месте, где она пыталась просунуть под нее нож, и рванула что есть мочи.