— Тебе надо вернуться! — повторил он с тем же раздражением и настойчивостью, что и раньше. — Не дай им его взять!

— Что взять?

— Тело!

— Если вы позвоните мне снова — на любой номер, — сказала Дебора, — я обращусь в полицию. Ясно?

Она нажала на кнопку, обрывая связь, и лежала в темноте, все еще сжимая трубку в руке, уставившись в потолок, ожидая, когда рассеется тревога.

Тело?

Какое тело?

Так прошло шесть минут. Дебора следила, как меняются цифры на подсвеченном экране часов. Сон не шел. Напротив, все ее выключатели будто разом перешли в рабочее положение, и по жилам вновь заструилась энергия, зажигая огоньки и включая приборы. Ночной воздух пах электричеством, как во время грозы.

Тело?

Дебора встала, натянула какую-то одежду и схватила ключи от машины.

Глава 3

Здание музея было темным, стоянка пуста — и то и другое вполне ожидаемо в половине четвертого утра. Какая глупость!.. Надо было остаться дома, в постели.

Дебора открыла входную дверь и проверила панель сигнализации. Все в порядке. Никто не пытался вломиться, и в главном фойе все выглядело так же, как перед ее уходом.

Но когда она вошла, не раздалось звукового сигнала, как бывало каждое утро. А значит, сигнализация не включена. Дебора уставилась на панель. Неужели она настолько устала от приема, что забыла включить сигнализацию?

Она подошла к выключателям света у двери и одним быстрым движением перевела их в верхнее положение.

Никакого эффекта. В фойе со скелетом динозавра, информационными кабинками и временными выставками горели лишь лампочки аварийного освещения, которое не отключалось никогда. Дебора щелкнула выключателями вниз-вверх. По-прежнему ничего. Приглушенный шепоток тревоги, который не дал ей уснуть после телефонного звонка, внезапно превратился в крик. Что-то не так.

Дебора вытащила из кармана сотовый и включила его. Фойе являлось сердцем музея: здание было выстроено в форме половины тележного колеса, каждая спица начиналась здесь и уводила посетителей по выставочным залам к внешней галерее — широкому коридору, уставленному чучелами животных и связывающему все помещения в одну большую дугу. Девушка быстро пересекла вестибюль, прошла мимо витрин, посвященных племени крик, и бросилась по одной из «спиц» к внешней галерее.

Здесь было темнее, лампочки аварийного освещения установлены реже, все витрины (местные ископаемые, карты юрского и мелового периодов, почти полный скелет велоцераптора вместе с изображениями ящера на гнезде в натуральную величину) совершенно темные — большие стеклянные панели, похожие на стены огромного аквариума. Это (невидимые существа плавают за стеклом) внушало тревогу, и Дебора заторопилась. По-прежнему не попадалось никаких признаков поломки, никакого беспорядка, но во рту возник слабый металлический привкус, словно какая-то первобытная железа в стволовой части мозга активировала тревогу. Дебора шла все быстрее — и на ходу набирала домашний номер Ричарда.

Пошли длинные гудки.

Забудь о темноте, иди дальше. Не смотри на витрины.

Внешний коридор, где хранились чучела и куда в конце концов впадала палеонтологическая галерея, Дебора недолюбливала. Все такое мертвое, такое викторианское — как тогда понимали музеи. Здесь и пахло по-другому: нафталином и формальдегидом — гораздо старше велоцераптора; заплесневелым и книжным вариантом учености, придуманным людьми, которые убивали птиц, а потом размышляли о проблемах латинской классификации над плохо набитыми чучелами. Дебора называла это логикой собирателя бабочек: «Смотрите, какая красота! Давайте убьем ее — так мы все сможем увидеть, как это было красиво». Когда-нибудь, как-то сказала она Ричарду, тут все надо будет изменить. Он только улыбнулся и ответил по своему обыкновению: «При условии, что ты не превратишь мой музей в тематический парк». Правление, разумеется, любой ценой стремилось привлекать посетителей.

— Стоит только сделать вид, что ты не музей — и со временем перестанешь им быть, — говаривал Ричард. — Заманивай в дверь колокольчиками и свисточками, но когда люди вошли, дай им о чем-то узнать, дай что-то, что останется с ними на всю жизнь...

В телефоне по-прежнему звучали гудки.

Ричарду она не говорила, однако таксидермическая коллекция не просто раздражала ее как хранителя музея, но и пугала. Сейчас, в тусклом зеленоватом свете потолочных ламп, давно мертвые, заплесневелые тела животных казались ей горгульями в тенях собора — неживыми, но какими-то настороженными. Дебора пошла быстрее, внезапно заметив, что в большой изогнутой галерее вроде становится светлее.

Сначала она почувствовала облегчение, потом сомнения и растущую панику. Впереди мог быть только один источник света, и то, что он просачивался в галерею, не означало ничего хорошего. Дебора побежала — мимо трухлявых набитых львов с оскаленными зубами и жестокими желтыми глазами, мимо неподвижных чаек с застывшими птенцами, мимо черной громады водяного буйвола с опущенной головой и огромными рогами. С каждым шагом сюрреалистичный зеленоватый свет все бледнел, и на бегу Дебора начала тихонько бормотать:

— Нет. Нет. Нет.