Читаем Маршал Конев полностью

— Собственно, сил и средств у нас и сейчас достаточно, но мы, разумеется, не будем возражать, если Ставка усилит нас техникой и оружием. Со своей стороны могу ещё раз заверить Ставку, что мы всё внимательно взвесили и продумали. Сложившаяся на нашем фронте обстановка настоятельно требует нанесения ударов именно в двух направлениях. И Военный совет фронта полон решимости претворить этот непростой, но вполне осуществимый план в жизнь. У меня всё. — Конев по старой привычке опустил руки по швам, поднял голову и еле заметно для присутствующих принял стойку «смирно».

Сталин не спеша подошёл к Коневу вплотную, сверлящим взглядом посмотрел на него и с характерным грузинским акцентом бросил:

— Уж очень упрямы вы, товарищ Конев!

Затем, вернувшись на своё место и сев, пряча чуть заметную улыбку в державные усы, продолжил:

— Что ж, может быть, это и неплохо. Когда человек так решительно отстаивает своё мнение, значит, он убеждён в своей правоте.

Конев, несколько успокоенный, сел на отведённое место.

У Крайнюкова отлегло от сердца. «Кажется, пронесло», — подумал он. Но Верховный, немного помолчав и обращаясь уже к членам Ставки, холодно продолжил:

— Как мы здесь слышали, под командованием товарища Конева сосредоточено слишком много войск, занимающих почти пятисоткилометровую оборону. Управлять таким огромным воинским объединением, конечно, трудно. Есть предложение часть войск передать южному соседу и поручить каждому фронту действовать на одном стратегическом направлении, нанося два одновременных удара...

Конев сразу же почувствовал, куда клонит Сталин, и как ужаленный, не спрашивая разрешения, поднялся и высказался решительно:

— Я не жалуюсь, товарищ Сталин, на трудности управления войсками вверенного мне фронта. Но главное — нельзя разрывать единую, проводимую на одном стратегическом направлении операцию, особенно в начальной её стадии, на две самостоятельные группировки войск. Не секрет, что каждый комфронта в первую очередь будет стремиться во что бы то ни стало выполнить свою непосредственную задачу. Это значит, нельзя будет достичь такого тесного взаимодействия, какого добьётся один командующий в интересах операции в целом. Единому руководству легче реагировать и быстрее влиять на ход развития событий как на Рава-Русском, так и на Львовском направлении. Это же ясно каждому, кто на практике, а не только теоретически решал подобные задачи...

Всё это Иван Степанович проговорил быстро, горячо, убедительно, и никто из членов Ставки не посмел оспорить его суждение. Даже Сталин не решился остановить Конева, который, по сути, его перебил. Все заметили, как Сталин смутился и стал медленно набивать трубку. И только после того, как раскурил её, а точнее, взвесил всё, тихо и спокойно, демонстрируя безграничную власть над людьми и событиями, проговорил:

— Сегодня, видимо, мы этот вопрос не решим. Отложим его на завтра и поручим Генштабу ещё раз уточнить обсуждаемый нами план, подготовить его на утверждение Ставки.

Крайнюков поднялся вместе со всеми, но облегчения, которое обычно наступает после удачного завершения трудного дела, потребовавшего много сил, не почувствовал. «Что же это, — подумалось ему. — Снова бессонная ночь, тревожные ожидания: примут не примут?» Он с сочувствием взглянул на Конева, торопливо собиравшего схемы, чертежи, расчёты, разные таблицы. Но тот, кажется, не терял присутствия духа, хотя и пошёл ва-банк — сделал явный выпад против самого Верховного Главнокомандующего...

— Ничего, — трогая Крайнюкова за локоть, сдавленным шёпотом уже на ходу сказал он. — Всё, думаю, утрясётся. В Генштабе сидят знающие люди. Они нас поймут и помогут склонить чашу весов на нашу сторону. Главное, что Жуков за нас...

И действительно, уточнение плана в Генштабе заняло немного времени. С замыслом Военного совета фронта генштабисты согласились, сделав некоторые конкретные уточнения. На следующий день при вторичном рассмотрении плана в Ставке он прошёл без особых возражений. В заключение Сталин напомнил Коневу, что на это летнее наступление возлагаются особые надежды, нужен только успех. Не преминул он напомнить и о личной ответственности командующего фронтом за проведение в жизнь разработанной им операции...

После нелёгкого утверждения плана Львовско-Сандомирской стратегической наступательной операции Конев вместе с Крайнюковым тем же боевым самолётом возвращались из Москвы в штаб фронта. Нервное напряжение, испытанное в минувшие дни, давало себя знать. Трудно было успокоиться, забыться, думать о чём-то другом. Каждая встреча со Сталиным порождала в душе Конева противоречивые чувства. С одной стороны, он восхищался его манерой вести совещания, умением терпеливо выслушивать и нащупывать болевые точки в исследуемых проблемах, с другой — его тревожила привычка Сталина задавать неожиданные, коварные вопросы, ставящие оппонента в трудное положение, а то и вовсе в тупик.