Читаем Марс, 1939 полностью

Сон не шел, а жаль. Самое время. Дела все равно никакого нет, выпить да уснуть. С собой у меня, разумеется, было, на всякий случай держу. Но за рулем не пью никогда. Себе дороже. Вот чайку бы… И это можно. Термос у меня стальной, немецкий, а чай, как в «Хопре», на любой вкус, правда в пакетиках. Краснодарского, да? Шутить изволите, господин капитан. Мы люди простые, обойдемся цейлонским. На острове, знаменитом чаем, есть чай, знаменитый вкусом. Соблаговолите откушать. И карамелька рамонской кондитерской фабрики. «Гусиная лапка».

Термос у меня большой, двухлитровый, пей всю зимнюю ночь, не выпьешь. Летнюю и подавно. Чай в летнюю ночь.

Но я ограничился стаканом. Потом долго сидел, горел зеленый огонек приборной панели, снаружи проходила ночь, но я огородился от нее. Вернее, от комаров. Здесь, на кордоне, они не переводились: болота, река. Природа. Один, впрочем, успел залететь и теперь пытал меня своим противным звоном.

Я его обманул – вышел наружу. Немного прошелся, заглянул в кузов. Парень с рацией подремывал, устроясь в углу. Неудобно, но неудобство это он компенсировал из фляжки. При моем появлении радист-автоматчик молча протянул фляжку мне, на отказ пожал плечами и отхлебнул еще. Глоток, правда, сделал крохотный, на одну бульку. Фляжка, она куда меньше термоса, приходится экономить. Фонарь он подвесил к перекладине тента и сидел в круге света, привлекая насекомых со всей округи. Горела лампочка вполсилы, в режиме экономии, но все равно – хоть читай.

Загонщики галдели вдалеке. Никто не стрелял, но и без того не дадут уснуть дневным зверюшкам. Ночным же спать не положено.

Я далеко отходить не рискнул, вернулся. Потянуло в сон, и я решил не противиться. Просто по привычке заперся изнутри, улитка улиткой, устроился поудобнее и уснул.

Проснулся, когда вокруг начало сереть. Ночь ушла, день задерживался, время сумерек. На часах – четыре.

Росы не было. Дождик порадует, и славно. Если примета сбудется.

Я опять прошелся, осматриваясь. Вчера не многое увидел, сейчас с каждой минутой становилось яснее, ярче. Хорошее место, мирное, когда облав не проводят. Но какое-то странное. Что-то не так. Загонщики перебаламутили округу, лишили покоя.

Парня в кузове не было. Нет, значит нет. Отошел, нужно стало. Слух мой за ночь обострился, и я услышал, как в наушниках настойчиво чирикает чей-то голос.

Я обошел машину, посидел в кабине. Чириканье не прекращалось. Настойчивые какие, нельзя уже человеку на минутку отлучиться.

Наконец я решил, что должен успокоить щебетунью. Поднялся в кузов, у меня складная лесенка есть, для удобства клиентов, осмотрелся. А на полу и автомат оставлен. Совсем никуда не годится. Правда, когда я гулял, то ружье тоже в кабине оставлял.

Я надел наушники.

– «Грач», отвечайте, отвечайте, почему молчите?

– Это вы мне? – сказал я в микрофон, но голос продолжал вопрошать «Грача». Я догадался переключить тумблер на «Передачу» и повторил: – Это вы мне?

– Почему молчали, мы уже десять минут вас вызываем.

– Вам не грач отвечает.

– Кто на связи, кто на связи? – занервничали, на крик перешли.

– Виктор Симонов. Ваш парнишка отлучился куда-то.

– Давно отлучился?

– Не знаю. Я в кабине спал, он в кузове был. Минут пятнадцать назад я выглянул, его нет.

– Ждите на месте и никуда не уходите. Мы направляемся к вам. Связь не прекращайте, докладывайте обо всем необычном. Просто обо всем.

– Да ничего интересного нет. Скоро солнце взойдет, птицы вон… – И я замолчал. Птиц не слышно, вот в чем дело. Обычно под утро от них спасу нет, а сейчас – тихо.

– У вас оружие есть? – поинтересовалась рация.

– Двустволка. В кабине, зачехленная.

– Можете быстро достать?

– Могу, а зачем?

– Достаньте и зарядите.

Я снял наушники, но в кузов не полез. Чего ради? Автомат под рукой. Про него я не упомянул, не захотел подводить радиста больше, чем необходимо. Взял автомат, отсоединил магазин, извлек один патрон. Самый обыкновенный патрон. Я вернул магазин на место, клацнул затвором.

Стрелять было не в кого.

Возникло детское искушение – прибарахлиться, умыкнуть железку. Знать, мол, ничего не знаю, за чужими вещами не смотрю. Но чужое брать нехорошо, особенно когда некогда и спрятать негде. Положим, чужое – это как посмотреть. Вооруженные силы (а что присутствовали именно они, сомневаться не приходилось) у нас общенародные, следовательно, и имущество их тоже общенародное, значит и мое. Но вот некуда и некогда – не поспоришь. Два джипа волжских кровей выехали из лесу и, не доезжая метров десяти, встали.

Я быстренько положил автомат вниз, мало ли. Пусть лежит.

Из джипов вышли, нет, выскочили шестеро.

– Эй! – закричал один, верно, старший. – Как там у вас?

– Да ничего вроде. – Я выглянул из будки, стараясь показать, что руки мои пусты.

– А Ерохин, Ерохин здесь?

– Его Ерохиным зовут?

– Ну!