– У меня был друг, который говорил, что проблемы похожи на тараканов – зажги свет, и они так и прыснут в разные стороны. – Он говорил тем шутливым тоном, который использовал только для очень серьезных разговоров.

– Мудрым человеком был ваш друг, – отвечал я с той же вежливостью.

– Нет, – сказал Сеги. – Но добрым был. Счастья тебе в новом году, Оскар.

– И вам счастья, падре.

Я провел время, оставшееся до начала занятий, почти не выходя из комнаты. Пытался читать, но забывал начало страницы, когда доходил до ее конца. Проводил целые часы, глядя из окна на крышу особняка Германа и Марины, едва различимую вдалеке. Тысячу раз я замышлял туда пойти, несколько раз доходил до переулка, который вел к воротам, и один раз дошел до ворот. Теперь граммофона Германа не было слышно – только ветви деревьев сухо шумели под ветром. Если удавалось заснуть, мне снились события последних недель, и я просыпался в полном изнеможении.

Начались занятия. Потекли дни, тусклые, как свинец: тоска, запотевшие окна, подтекающие радиаторы. Прежние шутки и развлечения, которым я раньше предавался в классе, больше не увлекали и даже раздражали. Я сдерживал скуку, выслушивая бесконечные рассказы о праздниках, путешествиях, подарках. Голоса преподавателей теперь меня как-то обтекали, не оставляя следа в памяти. Я искренне не понимал, какое имеют значение умозаключения Юма или дифференциальные уравнения, если они не могут ни замедлить ход времени, ни изменить судьбу Колвеника, Евы… мою судьбу.

Живые ежечасные воспоминания о том, что мы с Мариной пережили, не давали мне ни думать, ни жить – есть, спать, учиться, поддерживать бытовой разговор. Я мог бы разговаривать только с ней – единственным человеком, который бы понял мою тоску. Порой необходимость видеть ее, общаться с ней становилась невыносимой, как физическая боль. Я внутренне просто корчился, и никто не мог бы мне помочь. Меня почти перестали замечать, я стал тихой серой тенью в коридорах интерната. Дни падали, как мертвые листья с веток. Я непрерывно ждал какого-то знака от Марины, какого-то приглашения, любого предлога, который позволил бы мне наконец сломать стену, которая день ото дня росла между нами. Никаких вестей не было. Я часами бродил по местам, где мы бывали вместе, сидел на скамьях на Пласа Сарья в надежде, что она пройдет по площади… ничего.

В конце января падре Сеги пригласил меня к себе в кабинет. Серьезно, даже мрачновато спросил, что со мной происходит.

– Я сам толком не знаю, – честно ответил я.

– А если мы обсудим это, не станет ли это яснее? – предложил мой наставник.

– Не думаю, – ответил я с резкостью, в которой через секунду раскаялся.

– Ты в этом году провел рождественскую неделю вне интерната. Можно узнать, где?

– У родных.

Взгляд падре Сеги стал окончательно мрачен.

– Ну что ж… если мы дошли до прямой лжи, не следует продолжать разговор, Оскар.

– Я не лгу, падре. Я провел Рождество с родными людьми.

Февраль принес с собой солнце. Его лучи наконец растопили лед и снег, сковавшие город. Я так воодушевился этим, что в субботу дошел до самого особняка. На воротах цепь была замкнута на замок. Дом за деревьями казался совершенно необитаемым. На мгновение мне показалось, что я теряю рассудок. Мне что, все это пригрезилось? Обитатели этого фантастического особняка с их жизнью при свечах, история Колвеника и дамы в черном, инспектора Флориана и искусственных зомби… всех этих персонажей, которых судьба унесла одного за другим… может быть, Марину и зачарованный наш пляж среди сосен я тоже выдумал?

«Мы вспоминаем только то, чего никогда не было…»

В ту ночь я проснулся от особенно тяжкого кошмара, весь в поту, с криком, почти в беспамятстве. Снились тоннели канализационного коллектора и Колвеник. Я догонял Марину, никак не мог догнать, а потом обнаружил ее сплошь покрытой черными бабочками; когда же они улетели, под ними была только пустота. Снились холод, тьма, пустота за тьмой и демон разрушения, который преследовал Колвеника. Когда Джи-Эф и падре прибежали в спальню, испуганные моими криками, я не сразу узнал их. Сеги считал пульс, а Джи-Эф подозрительно смотрел, видимо, в страхе, что его друг совсем ополоумел. Они сидели у меня, пока я снова не заснул.

На следующий день, в субботу, я твердо решил явиться в особняк. Я уже два месяца их не видел. Не прогонят же меня, в самом деле. Объяснимся.

26

Воскресенье выдалось туманным. Деревья протягивали к сумрачному небу голые ветви; их кроны, лишенные листьев, напоминали скелеты. Вплетаясь в ритм моих шагов, били колокола ближней церкви. Вот и решетка сада. Вход заперт. Однако на листве, устилавшей еще с осени дорогу, были видны следы автомобиля – может быть, Герман снова садился за руль «такера»? Я снова повел себя как взломщик: просто перелез через ограду, спрыгнул в сад и пошел к особняку.