Читаем Марина полностью

Дни, которые я провел той весной с Германом Блау в его доме и в больнице, я помню как никакое другое время моей жизни. Оба мы знали, что нас соединяет только Марина – не будь ее, мы никогда бы и словом не перемолвились. Я понимал, что Марина стала такой, какая есть, только благодаря ему; более того, я уже тогда понимал, что и сам обязан ему куда большим, чем мне, может быть, хотелось бы допустить. Я помню все его признания и советы, я храню их в самых глубинах памяти, и я знаю, что среди них нет ни одной мелочи, которая мне не пригодится однажды в будущем, поддерживая меня в моих собственных страхах и метаниях.

В марте дожди шли каждый день. Марина создавала историю о Еве и Михаиле. Мелко исписывая книгу, которую я ей подарил, и почти не обращая внимания на плотное кольцо медиков вокруг себя, на бесконечные анализы и осмотры. Именно тогда я вспомнил об обещании, которое дал Марине в вагончике фуникулера, и вкладывал все силы в работу над собором. Ее собором. В интернате была книга о Шартре, и я взял оттуда кое-что для своего замысла. Рисунки я делал сначала на картоне. После первой сотни эскизов, уже почти убежденный в том, что мне не спроектировать и телефонной будки, я наконец кое-чего добился и отнес чертежи в мастерскую на улице Маргенат, сделав заказ на деревянные детали по ним.

– Что у тебя будет, малыш? – спросил меня старик-мастер. – Радиатор?

– Собор.

Марина с любопытством наблюдала, как я выставляю ее маленький, но личный собор на больничный подоконник. В те дни она усвоила в общении со мной тон черного юмора, который я плохо переносил.

– Ты не слишком торопишься, Оскар? – спрашивала она, улыбаясь. – Я пока жива.

А моя модель имела большой успех среди жителей больничных палат и их гостей. Донья Кармен из Севильи, восьмидесяти четырех лет отроду, бросала на нее скептические, но заинтересованные взгляды. Донья Кармен обладала мощными бедрами шестидесятого размера и силой характера, которая поворачивает вспять вражеские нашествия. Персонал у нее ходил по струнке. В жизни она много что перепробовала – была контрабандисткой, танцовщицей фламенко, певицей в цыганской таверне, поварихой, торговкой и бог знает кем еще. Она трижды вдовела и похоронила нескольких детей, но оставшиеся одарили ее многочисленными внуками. Все они ее обожали, и вокруг нее всегда была дюжина-другая внуков, племянников и прочих родичей, которых она смешила и бесила одновременно, например, отказываясь от салатов, потому что «они для травоядных, а не для нее». Я смотрел на старуху с восхищением и думал, что на небесах ошиблись веком: ей надо было жить при Наполеоне, тогда черта с два он бы сунулся к нам за Пиренеи. Я однажды это сказал вслух, и все присутствующие со мной согласились, только диабетики внесли уточнение насчет полезности салатов.

С другой стороны была койка Исабели Льоренте, дамы неопределенного возраста, всегда погруженной в довоенный номер журнала мод. Больше всего она напоминала манекен и проводила много времени, подкрашиваясь и поправляя парик перед зеркалом. После химиотерапии голова у нее была лысой, как биллиардный шар, но ей удалось себя убедить, что эту тайну никто не раскроет. Я вскоре узнал, не прикладывая к этому никаких усилий, что она была «Мисс Барселона» 1934 года и любовница тогдашнего алькальда. Всем, кто соглашался ее слушать, эта дама по секрету рассказывала, что у нее есть тайный возлюбленный, всесильный агент спецслужбы, который очень скоро вытащит ее из этой омерзительной лечебницы, куда она по недоразумению попала. Надо было видеть, как донья Кармен закатывала глаза каждый раз, когда это слышала. Никто и никогда не навещал бедолагу Исабель, и было достаточно сказать ей, что она-де сегодня прекрасно выглядит, чтобы целую неделю с ее лица не сходила неуверенная улыбка. Однажды в четверг мы увидели, что ее место пустует. Исабель Льоренте в тот день умерла, так и не дав времени своему мифическому возлюбленному себя спасти.

Третьей пациенткой в палате была Валерия Астор, девятилетняя девочка, которая могла дышать лишь благодаря трахеотомии, но никогда не забывала улыбаться всем входящим. Мать ее проводила рядом с дочкой все время, которое ей разрешали, а когда не разрешали, спала в кресле в коридоре. Каждый день старил эту женщину на год. Валерия спрашивала меня, что пишет Марина, писательница ли она, и знаменита ли? Меня она один раз спросила, не полицейский ли я; интересно, откуда она это взяла. Марина рассказывала ей бесконечные, придуманные на ходу истории; опыт показал, что любимыми сюжетами девочки были, в порядке перечисления: про призраков, про принцесс и про железную дорогу. Донья Кармен всегда присоединялась к прослушиванию историй, украшая их своим заразительным хохотом. Мать Валерии, милая, простая, совершенно измученная горем женщина, была очень Марине благодарна и связала ей шерстяную шаль.