На следующий день пожар в Большом Королевском театре был назван газетами самым разрушительным за всю историю города. Было много публикаций об истории здания, истории театра, о необходимости сохранять исчезающие памятники барселонской старины. Пепел гигантского пожара покрыл акваторию порта сизым налетом. Всю ночь на город падали черные хлопья. Фотографии, сделанные с горы Монжуик, напоминали иллюстрации к Аду Данте: огненный столб из горящего здания вздымался к самому небу. Новая тема возникла с предположением, что в заброшенном здании при пожаре погибли бездомные, там селившиеся. Никто не опознал два обуглившихся трупа, найденные на пожарище. Как верно сказала Ева Иринова, никто не знает, как далеко уходит правда. Она веет где хочет и не всегда дается людям.

Ни один журналист не вспомнил в связи с пожаром старую историю Евы и Михаила. Середина двадцатого века отошла в историю и уже никого не интересовала. В то утро мы с Мариной стояли у киоска на Рамбла, глядя на первую полосу «Вангуардии», кричавшую шапкой заголовка:

«БАРСЕЛОНА В ОГНЕ!»

Первые прохожие покупали газету, рассеянно интересуясь, что за пожар загрязнил прозрачное небо их города. Мы медленно, в изнеможении, двигались к площади Каталонии, а хлопья копоти падали на нас, как черные бабочки.

25

Сразу после пожара Барселону накрыла волна холода. Впервые за много лет на город лег снег – от порта до вершины Тибидабо. Мы отпраздновали Рождество втроем с Мариной и Германом – в молчании, в обмене уклончивыми взглядами. Марина решительно уклонялась от разговоров обо всем случившемся, как и вообще от моего общества. Она предпочитала запираться у себя в комнате. Наверное, писала. Я проводил время с Германом за нескончаемыми шахматными партиями у камина в большой гостиной. Смотрел на снег. Выжидал удобного случая остаться с Мариной наедине, а случай этот все никак не выпадал.

Герман делал вид, что ничего не замечает, и не уставал развлекать меня приятной беседой.

– Марина говорит, что вы хотите быть архитектором, правда, Оскар?

Я подтверждал это, уже не зная сам, правда ли это. Ночи у меня были плохие. Лежа часами без сна, я бесконечно прокручивал в памяти эпизоды пережитой нами драмы, пытаясь ее понять. Я гнал от себя мучительное видение сгорающих на моих глазах Евы Ириновой и Михаила Колвеника, а оно все возвращалось. Не раз и не два я хотел пойти к доктору Шелли и все ему рассказать, но я не мог набраться мужества. Мне даже представить было трудно, как я буду рассказывать ему об обстоятельствах смерти его названой дочери, Марии, ведь он так ее любил. Или о том, как именно окончил свое существование его лучший друг.

В последний день года стало так холодно, что вода в садовом фонтане замерзла. Я тоскливо считал дни, которые мне осталось провести с Мариной. В интернат надо было возвращаться уже совсем скоро. Новый год мы встретили втроем, при свечах, слушая звон колоколов над церковью на Пласа Сарья. Шел снег. Словно звезды решили вдруг все разом, без предупреждения, опуститься на город. В полночь мы подняли бокалы, шепотом пожелав друг другу счастья. Я искал глазами взгляд Марины, но она прятала лицо в тени. Весь вечер, страдая, я гадал, что такое сделал или сказал, чтобы заслужить столь жестокое наказание. Засыпая, я обостренно чувствовал присутствие Марины в соседней комнате. Спит она или нет? Мне в отчаянии представлялось, что ее от меня уносит все дальше и дальше какой-то неотвратимый поток. Я негромко стучал в стену, но напрасно – ответа не было.

Пришло время упаковывать вещи. Я написал прощальную записку Герману и Марине, в которой благодарил их за гостеприимство. Что-то, я так и не понял, что именно, испортилось, сломалось в наших отношениях. Боюсь, записка это ясно отразила. На рассвете я положил ее на кухонный стол и убрался восвояси. Уходя к воротам сада, я был уверен, что Марина смотрит на меня из окна, и даже помахал ей рукой, не зная точно, видит ли она это. Я уходил, оставляя черные следы на белом снегу. Улицы были совершенно пусты.

До возвращения с каникул остальных учеников еще оставалось два дня. На моем четвертом этаже все еще царил блаженный покой. Падре Сеги навестил меня – я как раз распаковывал багаж. Поприветствовав его с преувеличенной вежливостью, я, однако, продолжил развешивать рубашки.

– Швейцарцы – странные люди, – сказал падре. – Все люди стараются скрыть свои грехи, а они их начиняют ликером, упаковывают в серебряную фольгу, перевязывают ленточкой и продают по заоблачным ценам. Префект послал мне огромную коробку шоколадных конфет из Цюриха, и теперь мне не с кем их разделить. Пока их не обнаружила донья Паула, их надо уничтожить. Вы ведь не откажетесь протянуть мне руку помощи?

– Конечно, я не оставлю вас в такой беде, падре, – ответил я с энтузиазмом, которого не чувствовал.

Сеги смотрел из моего окна на город, лежащий внизу. Барселона более, чем когда-либо, казалась миражом. Потом обернулся ко мне и посмотрел этим своим пронзительным взглядом, под которым мне всегда казалось, что мои мысли у него на виду.