– Ш-ш-ш! Тише, услышат!

– Попомни мои слова, банзи, в один прекрасный день я… – Оккула, сглотнув слезы, торопливо прикусила пальцы. – Семь лет! Семь лет, а душа Зая так и не…

– Ах, успокойся, прошу тебя. Ты сама не своя, да еще солнце так и жарит. Ну вот мы и к Павлиньим воротам подошли. Поскорее бы домой, в бассейне искупаться, правда? Может, Сенчо позволит передохнуть… А то вечером на пиршество у озера придется идти. Как ты думаешь, может… О великий Крэн! Оккула! Погляди, там Мериса! Наша Мериса! И коробейник с ней – тот самый, что к нам приходил… как его? Зирек! Вон же они, из ворот выходят.

– Банзи, похоже, тебе солнце голову напекло. Откуда здесь Мерисе взяться? Ее же продали невесть куда!

– Нет, это точно Мериса была. Они с Зиреком уже ушли, но я своими глазами видела…

– Да заткнись ты! – процедила Оккула и умоляюще поглядела на подругу. – Банзи, молчи и ни о чем меня не спрашивай. Лучше расскажи мне про свое озеро в Тонильде, о Таррине, да о чем угодно, только вопросов не задавай, ладно?

Майя обиделась и не ответила. Носилки внесли в арку Павлиньих ворот; вместе с Сенчо в верхний город направлялись и другие знатные господа в сопровождении невольников.

– Банзи, – чуть погодя начала Оккула.

Майя замурлыкала мелодию гимна, восхваляющего вино.

– Банзи, – настойчиво повторила чернокожая рабыня.

– Ну чего тебе? – вздохнула Майя. – Злиться надоело?

– Я тебе забыла сказать одну очень важную вещь. Боров наш наверняка сейчас спать завалится, но, если он вдруг за тобой пошлет, не смей его ублажать. Соври ему, что тебе нездоровится, что ты запястье вывихнула, что у тебя во рту язва – да что угодно, только не дотрагивайся до него, не доставляй ему удовольствия. Понятно?

– А почему?

– Потому что я тебя об этом прошу. На всякий случай. Может, он тебя и не позовет.

Сенчо и в самом деле никого не призвал к себе. В особняке он заявил Теревинфии, что будет спать до заката, а потом его следует разбудить и приготовить к вечернему пиршеству, куда его должны сопровождать Майя и Оккула. На следующий день он хотел встретиться с Лаллоком, чтобы обсудить с ним покупку новой рабыни, на замену Дифны.

39

У озера Крюк

К вечеру Майя успела отдохнуть и, несмотря на упреки Оккулы, не чувствовала ни стыда, ни сожаления из-за происшествия с Сендилем. Напротив, ей польстила жадная, пылкая страсть парня, изголодавшегося по плотским утехам, вдобавок Майя получила огромное удовольствие еще и потому, что обоим невольникам, в обход запретов, удалось урвать чувственное наслаждение, которого теперь никто у них не отнимет. Ее радостного настроения не развеяли даже укоризненные замечания Теревинфии о том, что на пиршестве у озера Крюк следует вести себя почтительно и с достоинством, на что Майя дерзко возразила, что так щедрого лиголя не заработать.

– Лиголей вам сегодня не видать, – ответила Теревинфия. – Верховный советник вас от себя весь вечер не отпустит, так что на удовольствия не рассчитывайте. Помните, что с Мерисой случилось?

– А почему он Мильвасену не берет, сайет? – спросила Майя. – Ну, он же любит своими невольницами похваляться, а с нами его сегодня уже видели.

– Понимаешь, – с заминкой начала Теревинфия, – сегодня на пиру будут бароны из провинции, Мильвасену узнать могут, а хозяину это ни к чему. Только смотри об этом ни слова.

– Конечно, сайет. Ой, можно я вот это надену?

Майя приложила к себе бело-желтое платье с широким отложным воротником и топазовыми пуговками впереди, длинные вышитые фалды служили юбкой. На карманах с отворотами были вышиты леопарды с топазовыми глазами. Майя примерила наряд, и Теревинфия одобрительно кивнула:

– Только поддень под него сорочку с низким вырезом, коротенькую, чтобы из-под фалд не торчала. Ноги у тебя красивые, и наряд тебе очень идет.

Ни Майя, ни Теревинфия и не предполагали, что впоследствии случится с платьем.

В женские покои вошла взволнованная Оккула, в оранжевом метлане и охотничьей кожаной безрукавке; в носу поблескивала золотая серьга, шею обвивало ожерелье из костей. В этом одеянии Майя впервые увидела ее в Пуре и теперь, лучше разбираясь в роскошных нарядах, могла полностью оценить хороший вкус подруги.

– По-твоему, в таком виде прилично являться на пир к верховному барону? – спросила Теревинфия, хотя еще совсем недавно просто велела бы Оккуле переодеться, не ожидая возражений.

– С вашего позволения, сайет, я в этом наряде пойду, – ответила чернокожая невольница. – Он мне к лицу, и я в нем себя чувствую уверенно.

– Ну, это как верховный советник решит, – проворчала Теревинфия и недовольно обернулась к вошедшей служанке. – В чем дело, Огма?

– Верховный советник проснулся, вас к себе требует, – ответила хромоножка.

– Банзи, зайди ко мне, – попросила Оккула подругу, едва Теревинфия вышла из женских покоев.

В спальне Оккула достала из шкатулки черную фигурку Канза-Мерады и вручила ее Майе:

– Банзи, береги ее. Не отдавай никому и не теряй. А если вдруг что – сожги.

– Да что с тобой? Ты целый день сама не своя. Это из-за предзнаменования? Можно подумать, ты сюда больше не вернешься.