Читаем Лжец полностью

Питер в который уж раз одолел искушение положить конец гнуснейшей жизни в гнуснейшей дыре гнуснейшего квартала гнуснейшего в сем гнусном мире города. Он лишь вложил монету в руку Полтернека.

— Приведите мальчика! — прошептал он. Полтернек хлопнул в ладоши:

— Флинтер!

В мглистом дальнем углу комнаты поднялась с соломенного тюфяка смутная фигура. То был мальчик на вид не старше четырнадцати лет, хотя в городе, где и у шестилетних детей встречаются глаза и походка старцев и не меньший, чем у оных, жизненный опыт, где грязь и голод так задерживают рост двадцатилетних юношей, что те сохраняют внешность хрупких детишек, истинный возраст кого бы то ни было Питер назвать не взялся бы. Да возраст Питера и не заботил, глаза его были прикованы к лицу поднявшегося. Или, вернее, к месту, где полагалось бы по праву находиться лицу. Ибо взгляд Питера приковало отнюдь не лицо. На лице, дамы и господа и досточтимые джентльмены, обычно размещаются глаза, не правда ли? Лицу надлежит обладать ушами и ртом, некой совокупностью органов, позволяющих обонять, и видеть, и слышать, и чувствовать вкус, — только тогда ему и можно присвоить звание лица. То же, что обоняет оно низменный смрад, видит глубочайший позор, слышит самые мерзкие богохульства и вкушает не что иное, как горчайшие горести, — лица, как такового, отнюдь не касается! Лицо предоставляет органы, кои занимают отведенные им места, а уж органы эти пусть себе видят и слышат что им заблагорассудится. А потому, заслуживает ли такового названия личина — о господа мои, глядящие на золотые блюда, дамы, обоняющие тонкие ароматы, друзья, вкушающие упитанного барашка и внимающие сладкой гармонии любящих голосов, — заслуживает ли такового названия лицо, лишенное носа? Какое слово должно придумать для обозначения физиономии, на которой от носа почти ничего уже и не осталось? Физиономии с дыркой посередине — там, где надлежит возвышаться носу, будь он приплюснутым или долгим, распухшим или схожим с картофельным клубнем, римским или отвислым, каким угодно, но носом, простецким либо прекрасным, — физиономии, говорю я, с черным запустением там, где следует помещаться, дабы на них можно было взирать с обожанием либо отвращением, ноздрям и хребтику, — ибо иначе это уже и не лицо, но лик Позора, не образ, но образина Отсутствия. Личина Похоти и Греха, обличие Нужды и Отчаяния, но — молю вас поверить мне — не, и сотню раз не лицо человеческого дитяти.

— Флинтер! Приведи джентльмену юного Джо. И, Флинтер! даже не думай прикоснуться к нему, или, разорвите меня на куски, ты вдруг обнаружишь, что на твоей роже недостает и пары ушей!

Полтернек повернулся к Питеру с покорной улыбкой, как бы желая сказать: "Да благословит Господь мои ягодицы, разве я не расточаю своим малышам больше забот, чем они заслуживают!" Должно быть, он заметил отвращение и ужас, исказившие лицо Питера, поскольку поспешил прошептать в объяснение:

— Сифилис, мистер Флауэрбак. Сифилис — это в нашем деле истинное проклятье. Он был хорошим работником, наш мистер Флинтер, а мне не хватило духу прогнать его после того, как сифилис лишил его нюхалки.

— Могу себе представить, — произнес Питер, — как…

— Помедленнее, бога ради, — сказал Гэри, — у меня сейчас запястье на хрен переломится.

Расхаживавший по комнате Адриан остановился.

— Прости, — сказал он. — Немного увлекся. Ну, как тебе пока что?

— Насчет "клубня" я не уверен.

— Пожалуй, ты прав. Завтра проверю.

— Два часа ночи уже, да и ручка у меня того и гляди сдохнет. Надо подрыхнуть.

— Главу закончим?

— Утром.

На заправочной станции при автостоянке, расположенной пообок от автобана Штутгарт-Карлсруэ, зализывали раны Твидовая Куртка и Темно-Синяя Рубашка "Маркс и Спенсер".

— Поверить не могу, — говорил Темно-Синяя Рубашка. — Ни с того ни с сего, и, главное, — за что?

— Возможно, они вообразили себя современными грабителями с большой дороги, — предположил Твидовый.

— По мне, этот толстый в костюме "сафари" на Дика Терпина[44]нисколько не походил.

— Не походил, — согласился Твидовый. Он взглянул на Рубашку, mom отвернулся и пнул ногой пенек.

— И почему я обязательно должен был выбрать самую безлюдную заправку на всем этом поганом автобане?

— Тут я виноват, Адриан, мне следовало запарковатъся ближе к главному зданию. Надеюсь, вы не пострадали?