Читаем Луч солнца полностью

— О, боже, боже, — вздыхала До Нгвей Тин, размышляя о современных нравах. Все чаще ей приходила в голову мысль закрыть колодец, чтобы не слушать этих ужасных разговоров. Но ведь должен же кто-то творить добро.

— Зато каждый день мне засчитывается добрый поступок, — утешала она себя. — А они пусть говорят что хотят, заткну уши — и все.

Постепенно До Нгвей Тин привыкла к этой неблагочестивой болтовне и перестала обращать на нее внимание. Но как-то один разговор ее заинтересовал, и она стала прислушиваться.

— Сейчас везде одна деревенщина. Ну и хитрецы! В Рангун пробрались, чиновниками заделались, нос кверху задрали. А нам и деваться некуда. Вот я коренной рангунец. Иголку могу в Рангуне найти. Пусть у нас нет степеней, зато мы можем говорить по-английски. А они, деревенские олухи, после монастырской школы[30] только и могут, что похваляться тканями с озера Инлей да умением драться на кулаках. Что ни говори, а деревенского от городского всегда отличишь.

Голос говорившего показался До Нгвей Тин знакомым. Его слова задели женщину за живое. Она сама родилась и выросла в деревне, но потом обстоятельства сложились так, что ей пришлось уехать в Рангун. Трое ее сыновей окончили монастырскую школу, затем получили специальное образование и сейчас занимали хорошие посты в государственных учреждениях. В человеке, с таким пренебрежением отзывавшемся о деревенских жителях, явно говорила зависть.

«Эй, горе-горожанин? По-твоему, деревенские — не люди? Да ты просто завидуешь им. Постарайся сам чего-то добиться». — Эти слова едва не сорвались с языка Да Нгвей Тин, но, взглянув на говорившего, она не решилась их произнести.

Этого человека она часто видела у колодца и кое-что о нем знала. Он был, пожалуй, ровесником ее среднего сына, жил вдвоем с матерью в маленьком домике напротив. Участок, на котором стоял дом, им не принадлежал, и его владелец требовал либо перенести дом, либо уплатить за землю пять тысяч джа, которых у них, конечно же, не было. Сейчас рангунец остался у колодца один, его собеседник ушел и продолжал стирать белье, совсем ветхое. Мать этого человека До Нгвей Тин не раз видела у колодца. Ей было за пятьдесят, но она все еще оставалась красивой и статной. Сейчас она служила гувернанткой. Отца До Нгвей Тин никогда не видела. Все в округе знали, что бабка рангунца была замужем за англичанином, что он хорошо зарабатывал и содержал не только детей, но и внуков, которые сохранили западные взгляды, манеры и настроения. Рангунец был дважды женат, но обе жены ушли от него, и долгое время он жил на заработки матери.

«Мой сын в таком же возрасте, но пока и не думает жениться, — думала До Нгвей Тин, — ведь ему надо заботиться о матери. Нет, с моим сыном его не сравнить, пустой человек! А я еще хотела с ним спорить, что-то ему доказывать. Ладно, пусть болтает что хочет».

В ту холодную ночь многие жители деревни Инма проснулись задолго до рассвета. Их разбудили винтовочные выстрелы, пулеметные очереди и пронзительные крики — на деревню напал отряд каренских националистических повстанцев.

Шел 1948 год. Молодое бирманское государство, только что завоевавшее независимость, переживало период внутренних междоусобиц. То тут, то там вспыхивали восстания правых и левых националистов, и для борьбы с ними были организованы отряды самообороны.

Нападение на деревню Инма было столь неожиданным, что деревенской охране и пожарникам пришлось отступить. Деревню заняли каренские сепаратисты.

— Эй, поднимайтесь все! Выходите на улицу, не бойтесь!

Этот крик услышали Пхоу Кха и До Нгвей Тин сквозь закрытые окна.

— Ваш староста ранен! Вы окружены! Сдавайтесь!

Охваченные паникой, люди спасались кто как мог.

— Нгвей Тин! — сказал Пхоу Кха. — Бери детей и беги!

— И ты с нами, Пхоу Кха, а вещи оставим. Бог с ними, — ответила До Нгвей Тин.

Они с грустью смотрели на свою лавку, когда снаружи донесся крик:

— Эй, открывай! Не то все спалим!

Вместе с детьми они через заднюю дверь спустились к ручью, который протекал сразу за домом и образовывал тихую заводь, окруженную кустами. Под ними-то и укрылась семья До Нгвей Тин, стоя прямо в воде.

Карены грабили дома, требовали золото, серебро, ценные вещи. Кто не мог откупиться, тех избивали, а то и пристреливали. Бандиты выломали дверь в лавке До Нгвей Тин и ворвались внутрь.

— О, да здесь мыло есть! Вот удача! Жене как раз нужно мыло. И свечи есть, и спички. Даже пасхоу!

— И сахар! Уж не помню, когда я сладкое ел. Надо и для детей прихватить. Вот и масло. У нас оно как раз кончилось.

Карены перевернули все вверх дном. Напились, наелись и еще с собой немало унесли. Вот только риса не нашли нигде, хотя обшарили все углы.

Пусть грабят, только бы их самих не нашли, не то убьют.

Наконец раздался спасительный звук гонга, возвестивший о том, что карены покинули деревню.

Пхоу Кха с женой и детьми вернулся в дом.

— О, боже! Да здесь ничего не осталось! — Нгвей Тин не могла сдержать слез. Дом походил на кладбище после налета грифов.