Читаем Лу Саломе полностью

Такое раскрытие индивидуального бессознательного в духовную целостность с миром почти граничило с мистикой, и принять такой ход мыслей для Фрейда значило пожертвовать ясностью и рационализмом, в коих он видел для себя высшую ценность. Единственной уступкой, которую он сделал для Саломе, стало его согласие с тем, что для женщины подобный нарциссизм, очевидно, более естественное и достижимое состояние. Он шутливо рассказал Лу, как ему довелось побывать под наваждением "спокойного и шутливого шарма настоящего нарциссизма" во время визита забравшейся в окно его офиса грациозной кошечки. Биографы убеждены, что Лу всегда вызывала у него ассоциацию с чарующей кошачьей самодостаточностью. Примирительно разводя руками, он шутил: "Великий вопрос, на который нет ответа и на который я не смог ответить, несмотря на тридцатилетний опыт исследования женской души, — это вопрос, чего же на самом деле хочет женщина".

Однако этот вопрос ему приходилось решать и в отношении своей дочери Анны. И Фрейд был счастлив их с Саломе дружбой, вспыхнувшей после того, как он пригласил в 1921 году Лу с семьей в свою венскую квартиру на Бергергассе. Двадцатишестилетняя Анна и шестидесятилетняя Саломе вместе навещали знакомых Лу — Беергофмана, Шницлера, Пинельса — и были неразлучны, "как две молодые девчонки". Продуктом же совместных обсуждений стала работа о детских мазохистских фантазиях и о связи переживаний боли и любви. Благодаря этой работе Анна сделалась в 1922 году членом Венского психоаналитического общества, чего, как она утверждала, не произошло бы без участия Лу, щедро делившейся с ней идеями и примерами из собственных детских воспоминаний. Лу высказала идею, что если с ребенком после травмы или наказания обращаются особенно нежно, то это может породить у него чувственное заключение, что боль и любовь находятся в тесном контакте, что они следуют друг за другом, — и такое единство может закрепиться в его воображении нерасторжимой ассоциативной связью. Лу вспоминает, как однажды отец, нежно обнимая, поранил ее горящей сигаретой, и это довело его самого до слез. Этот эпизод прочно запечатлелся в ее памяти, считает Лу, именно в силу изумившего ее своей интенсивностью равенства переживания боли и любви. Границы нормы и патологии становятся здесь очень зыбкими. Неотделимость любви и боли провоцирует страстное желание и оборону одновременно. Если мужчине при дефлорации не удается расшевелить первоначальный опыт равенства "любовь-боль", тогда вместо него пробуждается воспоминание о том, что боль была средством разбудить себялюбие и разбередить гордыню мстительной обиды. Не в силу ли этой смутной памяти многие люди инстинктивно боятся любви? Эта глубоко запрятанная амбивалентность чувств еще более колоритно проступает в другом эпизоде ее детства. "Я была уже школьницей, старше восьми лет. Наша собака, шнауцер, которую звали Джимка, взбесилась. У нас такое случилось в первый раз, поэтому мы не сразу распознали это, и когда меня перед уходом в школу моя любимая собака укусила за запястье, я лишь второпях что-то сделала с раной и как следует не испугалась. По возвращении домой я больше не нашла нашу собаку: разразилась эпидемия бешенства, Джимку забрали; его еще до вечера застрелили в предназначенном для этого исследовательском институте. Последовал скрытый дурной период страха, когда во мне, переполненной ужасом, возобладало представление, как было бы ужасно, если бы меня ежеминутно подозревали в бешенстве. Но я узнала также и то, что рассвирепевшие от бешенства собаки прежде всего нападают на любимых хозяев. И я вспоминаю ужасающее убеждение во мне: я укушу папу, то есть самого любимого".