Читаем Лу Саломе полностью

Вообще, отношение к самоубийству, как мог заметить внимательный читатель, у Лу было довольно спорным. Не исключено, что здесь крылась какая-то роковая для нее проблема, и, быть может, оптимизм ее теории "нарциссизма" как позитивной любви к себе был радикальной попыткой справиться с этой странной внутренней некрофильной тенденцией. Недаром Фрейд, ругая ее за непомерно изматывающую работу ("одиннадцать часов анализа в день — это слишком!"), ворчал, что такое саморасточительство напоминает плохо скрытую попытку самоубийства. Но психоаналитиком она была от Бога — сохранилось множество восторженных свидетельств ее пациентов. Вот отзыв одного из них, кенигсбергского врача: "Признаюсь, что способ, каким Лу проводила мой анализ, оставил глубокое впечатление и действительно помог мне в жизни…

В целом у меня было впечатление, что Лу больше интересовали психологические, чем медицинские аспекты психоанализа. В конце концов, каждая жизнь — это новелла. Для писателя, каким была Лу, нет ничего интереснее, чем окунуться в жизнь других… Я думаю, что Лу занялась психоанализом, чтобы проникнуть в глубочайшие секреты жизни других людей… У нее была очень спокойная манера разговора и великий дар внушать доверие.

Я до сих пор удивляюсь тому, как много ей тогда рассказал. Но у меня всегда было чувство, что она не только все поймет, но и все простит. Я ни в ком больше не встречал такой умиротворяющей доброты, или, если хотите, сострадания. Мы обычно сидели друг напротив друга в полутьме. Большей частью говорил я, а Лу слушала. Она была великим слушателем. Иногда она сама рассказывала истории из своей жизни".

Этому пациенту вторит и другой: "Вид психоанализа, который избрала госпожа Саломе, не просто глубоко импонировал мне, а стал подспорьем на всю жизнь. Прежде всего тем, что я стал куда более терпим к поступкам других… В этом ценность психоанализа, он делает человека скромнее…"

Сама Лу утверждала, что никакие другие отношения не приближаются по своему качеству к отношениям аналитика и пациента; ничто другое не дает столь глубокого понимания человечности и не утверждает так достоинство человека. Нигде больше "даю" и "беру" не бывают столь едины. Цель душевного путешествия — передать незнакомцу (аналитику) неизвестный пока для самого себя драгоценный груз, который в процессе передачи вдруг становится близким для обоих. Эти размышления об обоюдном "счастье психоанализа" составляют ключевую тему ее книги "Благодарность Фрейду". Хотя Фрейду так и не удалось заставить ее изменить название книги на безличное "Благодарность психоанализу", он высоко оценил сам труд. В знак своего восхищения он прислал Лу один из пяти золотых перстней с римской геммой, которыми он награждал своих учеников за особые заслуги перед психоанализом.

В эти "особые заслуги" входила и ее неутомимая полемика с мэтром о природе нарциссизма, и ее исследования детских сексуальных фантазий совместно с дочерью Фрейда Анной. Известно, что Фрейд различал первичный и вторичный нарциссизм: как естественное раннее сосредоточение всей либидозной энергии на себе и как инфантильное состояние, к которому порой "скатывается" наша психика в кризисные моменты. Лу не согласна: позитивная любовь к себе не имеет ничего общего с самозацикленностью и самолюбованием. Сама сущность любви вспыхивает лишь тогда, когда мы преодолеваем пропасть между субъектом и объектом. Человек перестает видеть цель своих желаний и стремлений только вовне себя, но, "вернув себе свои отчужденные владения", чувствует свою волшебную неразобщенность с миром, и на это единство внутренне направлена струя его энергии любви. Нарцисс, повторяет она, любуется не собой, а своей нераздельностью с универсумом, так зримо проступившей на водной глади живого источника. Прочитав фрейдовское эссе "Добывание и покорение огня", она пытается породнить Прометея и Нарцисса, утверждая, что все Прометеи — это вполне развившиеся Нарциссы. Нарцисс любит самого себя и потому весь тот мир, который он воплощает в себе. Точно так же, любя другого, мы любим не его "эго", а преломленный в нем бесконечный мир. Именно поэтому, рассуждает она, любви постоянно сопутствует боль разочарования: не потому, что она угасает с течением времени, как принято считать, а потому, что те ожидания универсальности, которые любящий адресует своему объекту, его индивидуальность не способна выполнить.