Читаем Лондон полностью

Кричал ли он? Выкрикивал ли ужасную правду? Он поднес руку ко рту, дабы увериться, затем прикусил язык.

Кошмар минувшей ночи.

Пентекост Силверсливз был юноша престранный.

Из всех его особенностей библейское имя – диковина наименьшая, ибо с духовным возрождением, захлестнувшим Лондон в последние поколения, оно стало довольно популярным. Его отец, внук Анри, ныне глава семейства Силверсливз, предпочел бы что-то нормандское, но вдовая тетка, постригшаяся в монахини, дала понять, что готова оставить ему наследство, если тот будет носить это имя. На Пентекосте и сошлись.

В нем отчетливо проявились фамильные черты: темные волосы, крупный длинный нос и скорбные глаза. Но природа решила нанести Пентекосту Силверсливзу несколько персональных ударов. Плечи ссутулены; в бедрах он был шире, чем в плечах; руки и ноги слабые. Мальчиком он редко умел поймать мяч и никогда не мог подтянуться. Однако эти физические изъяны окупались поразительными умственными способностями.

Мастер Томас Браун испытывал юных клириков: «Тридцать пять рыцарей получают по пять пенсов в день на протяжении шестидесяти дней – сколько всего?» Или: «Графство Эссекс задолжало триста фунтов. Рыцарских ленов – сорок семь. Сколько на рыцаря?» Силверсливзу запрещали отвечать. Он не нуждался ни в счетах, ни в писчих дощечках и мог ответить мгновенно. И знал наизусть все казначейские свитки не потому, что заучивал, но благодаря феноменальной памяти.

Такие способности должны были сделать его образцовым школяром, но он не преуспел. Родители отправили его сперва в школу при соборе Святого Павла, затем в другую, потом уже в меньшую, при Сент-Мэри ле Боу. Он же нигде не выучивался сверх самого необходимого. Педагоги неизменно жаловались: «Ему все дается слишком легко, вот он и не хочет трудиться».

Его послали в Париж. Там собрались величайшие умы Европы. Еще недавно выступал с лекциями знаменитый Абеляр, пока его предосудительный роман с Элоизой не повлек за собой кастрацию и немилость. Другие англичане – Джон Солсбери, например, преподававший там, – достигли высоких постов и стали учеными-литераторами. Это была блестящая возможность. Человека, прошедшего обучение в Париже, любезно величали магистром – мастером. И все же юный Силверсливз каким-то образом ухитрился недоучиться. Он ненадолго перебрался в Италию, затем вернулся домой. Никто не называл его мастером.

Что он знал? Освоил тривиум, включавший грамматику, риторику и диалектику. Со времен Римской империи они являлись основой европейского классического образования, языком которого оставалась латынь. Он изучил и квадривиум: музыку, арифметику, геометрию и астрономию, что означало некоторое знакомство с Евклидом и Пифагором. Мог назвать созвездия и верил, что Солнце с планетами замысловатым образом вращаются вокруг Земли. Богословские штудии позволяли ему подкреплять любой довод библейскими цитатами на латыни. Он мог разоблачить с десяток полузабытых ересей. А еще достаточно изучил право, чтобы объяснить аббату, сколь много тот задолжал королю. В Италии Пентекост посещал лекции по анатомии. Для него не были пустым звуком имена Платона и Аристотеля. Короче говоря, он знал лишь самое необходимое – и не больше.

Но кем же он был, если не магистром? Ответ прост: клириком, духовным лицом.

Обычное дело. В мире, где мало кто умел читать, образование сосредоточилось в руках Церкви. Поэтому юноше, отучившемуся в школе, было естественно выбрить себе тонзуру и посвятиться в низший сан.

Формально молодой Силверсливз был дьяконом. В этом статусе он мог жениться, заниматься коммерцией – что угодно, но при этом имел право на все церковные привилегии. Позднее, если сподобится, он мог принять высший сан.

Будучи наследницей античной Римской империи, христианская Церковь приобрела колоссальное влияние на Европу и опутала ее широчайшей сетью. И всякий просвещенный человек обязан был своей ученостью Церкви, будь он свят или порочен, сведущ или едва способен прочесть по-латыни «Отче наш». Пускай даже случались расколы, а германский император в тот самый момент проталкивал на папский престол своего мятежного претендента – непререкаемым фактом оставалось то, что папа являлся прямым наследником святого Петра. По праву намного более древнему он мог навязывать свою волю феодальным монархам. Епископы приравнивались к высшему дворянству. В феодальном обществе, где было трудно сменить сословие, смышленый человек мог, даже будучи сыном ничтожного серва, возвыситься с помощью Церкви до сливок оного – одновременно, как мнилось, служа и Господу.