Читаем Любовь Советского Союза полностью

В зале начали перешептываться и хихикать. Галя озабоченно посмотрела в зал, повернулась и ушла со сцены.

– Что случилось? – спросила она у подошедшего Костецкого. – Что вы на меня так смотрите?

– Толя погиб, – хрипло сказал Костецкий. И почему-то добавил, вслушиваясь в звучание этих слов: – Толя Ковров.

– Вы с ума сошли! – хохотнула Галина и даже отмахнулась рукой, как от неудачной шутки.

Она еще раз хихикнула, удивляясь тому, как люди могут позволить себе такого качества юмор, и пошла на сцену.

Зал гудел, шептал, разговаривал и посмеивался. Выйдя на сцену, Галя посмотрела вниз на человеческий муравейник, который от этого взгляда мгновенно успокоился и затих, чувствуя, что произошло что-то значительное и страшное.

Галина обернулась к партнеру:

– Что я должна говорить?

Лаврецкий беспомощно обернулся к Марфе Тимофеевне и Марье Дмитриевне.

– Что я должна говорить? – крикнула в исступлении Галина. – Мне кто-нибудь скажет здесь… что я должна говорить?

И вдруг, протяжно и хрипло выдохнув, тоненько, по-бабьи завыла, валясь на крашеные доски сценического пола.

– Ворошилов плакал, – рассказывала тетя Наташа, мелко нарезая яйца для оливье, – Каганович плакал, маршал Тимошенко плакал…

– А товарищ Молотов? – прервала ее Татьяна Тимофеевна, вынимая сварившееся мясо из кастрюли.

– Не видела. Врать не буду, – ответила тетя Наталья.

– Народу-то было! – ужаснулась тетя Надежда. – Как из Дома союзов гроб вынесли, так минут сорок пройти не могли, пока милиция в толпе коридор не проделала, – и сыпанула нарезанный лук в кастрюлю с бульоном.

Готовился поминальный стол.

– А кто еще был? – продолжила расспросы Татьяна Тимофеевна.

– Да все, Танечка Тимофеевна. Все! – рассказывала тетя Наташа. – Весь Центральный комитет. Генералитет весь, маршалы все и Верховный совет в полном составе. Все были! – и тетя Наташа заплакала.

– Цветков, венков го-о-оры! – тетя Надежда развела руками, показывая цветочные горы.

– А товарищ Сталин? – спросила Татьяна Тимофеевна.

– Товарищ Сталин гроб нес… от Мавзолея до кремлевской стены, – гордясь своей осведомленностью, поведала тетя Наташа, концом передника промокнув поочередно глаза.

– Плакал? – перестала помешивать в кастрюле домработница.

– Не заметила, – серьезно ответила тетя Наталья. – Далеко они от меня были.

– Товарищ Берия плакал, – продолжила тетя Надежда.

– Чего врешь? – возмутилась тетя Наташа. – Не было там никакой Берии!

– Был! – упрямствовала тетя Надежда. – Был в очках. Что я, Берию не знаю?

– В очках – то Молотов Вячеслав Михайлович был, – уверенно отвечала ее сестра.

– А Галина Васильевна плакала? – как бы между прочим спросила домработница.

– Галька-то? Галька нет, не плакала. Слезинки не проронила. Она такая… сильная женщина. Все в себе носит. На люди выносить гордится! – вздохнула тетя Наталья.

Пришли прикрепленные официанты, и женщины замолчали.

К дому Коврова, как давеча во время премьеры к театру, подъезжали правительственные машины. У подъезда собралась небольшая толпа из случайных прохожих, привлеченных таким количеством автомобилей и значительными хмурыми людьми, выходящими из машин. Посмотреть было на что: люди были в основном очень известные. Дамы в дорогих шубах. Военные в чине не ниже генерала. Были здесь и всесоюзно известные оперные певцы и киноактрисы, и герои труда, чьи фотографии не сходили с газетных полос, Марк Бернес с неразлучным теперь композитором Богословским…

Подъехали испанцы. По огромной квартире слонялись люди, много курили, немного разговаривали. Все было как обычно на поминках.

Галина и Костецкий сидели в библиотеке. На письменном столе, на большом куске белой материи были разложены вещи Анатолия, привезенные с места катастрофы. Расколотые защитные очки, обгоревший планшет, летчицкий шлем, отмытый от крови, ее помятая фотография, уцелевшая потому, что была запаяна в потрескавшийся сейчас плексиглас, ключи от квартиры и «Крайслера», «браунинг» с именной табличкой на рукояти.

– А документы? – спросила Галина.

– Документы комиссия забрала, – пояснил Костецкий, – тебе эти документы не нужны. Там командирская книжка и пропуск на аэродром.

Галина покачала головой, соглашаясь.

– Спасибо.

Выудила связку закопченных ключей и протянула их Костецкому:

– Возьми.

Костецкий машинально взял и тут же спросил:

– Зачем?

– Толя хотел машину тебе подарить, но не успел, – пояснила Галина.

– Нет, – решительно сказал Костецкий, – не возьму. Это его машина.

– Да вот потому, что она его, я тебе и отдаю, – пояснила Галина, – чтоб другим не досталась и потому, что он хотел ее тебе подарить. У нас из собственности только эта машина была… да любовь, – улыбнулась Галина. – Ну, пойдем, – предложила она, вставая, – там уже все готово.

Она остановилась.

– Квартиру надо менять, – посмотрела на Костецкого. – Пойдем?

– Техник рассказал… – мрачно начал Костецкий, – что Толя перед самым полетом какое-то письмо читал.

– Что за письмо? – спросила Галина.