Читаем Любовь Советского Союза полностью

Галина встала из-за гримерного столика, вынесенного по такому случаю прямо в закулисное пространство сцены, и пошла к режиссерскому пульту у входа на сцену, где уже стояла маленькая толпа готовых к выходу актеров.

Тот самый старикан, который выпускал ее, десятилетнюю, в нужный момент на сцену, наклонился к ней и спросил:

– Ущипнуть?

– Рано, – ответила Галина, целуя его.

Таисия оторвалась от маленького глазка́, проделанного в занавесе, и возбужденно сообщила Галине:

– Народу тьма! На люстрах висят!

– Начинаем! Начинаем, товарищи! Начинаем! Всем приготовиться! Начинаем! – пронесся мимо них ведущий спектакля.

Малый состав симфонического оркестра, приглашенный по такому случаю из Большого театра, начал увертюру. Медленно поехал в стороны тяжелый бархат занавеса.

В большой зале дворянского дома сидели в креслах старушка Марфа Тимофеевна и ее племянница Надежда Дмитриевна.

Марфа Тимофеевна. Что это у тебя, никак, седой волос, мать моя? Ты побрани свою лапушку, чего она смотрит?

Марья Дмитриевна (с досадой, стуча пальцем по ручке кресел). Уж вы, тетушка, всегда…

Вбегает краснощекий казачок.

Казачок. Сергей Петрович Гедеоновский…

Входит Гедеоновский, целует руки сначала у Марфы Тимофеевны, затем садится в кресло.

Гедеоновский. А Елизавета Михайловна здоровы?

Надежда Дмитриевна. Да, она в саду.

Гедеоновский. И Елена Михайловна?

Надежда Дмитриевна. Леночка в саду тоже. Нет ли чего новенького?

Гедеоновский. Как не быть-с. Как не быть-с, гм! Да вот, пожалуйте, есть новость, и преудивительная: Лаврецкий Федор Иванович приехал.

Марфа Тимофеевна. Федя! Да ты, полно, не сочиняешь ли, отец мой?

Гедеоновский. Никак нет-с, я их самолично видел.

Марфа Тимофеевна. Ну, это еще не доказательство.

Галина, смотревшая на действие из-за кулисы, не выдержала и побежала к гримерному столику еще раз проверить грим и прическу.

– Шаль? – спросила она у костюмерши, томившейся около столика.

– Здесь, здесь, не волнуйтесь вы. Готово у меня все, – огрызнулась костюмерша.

– Волнуюсь! – с укоризной напомнила Галина.

– Один раз всего и было-то, – возмутилась костюмерша, – а вы меня теперь всю жизнь попрекать будете? Потом, это не я была виновата, а начальница склада! Она инвентаризацию затеяла всех костюмов в день спектакля…

Галина отмахнулась от провинившейся костюмерши и обняла Таисию, пребывавшую на своем наблюдательном пункте:

– Появился?

– Нет! – не отрываясь от глазка, ответила Таисия. – Не вижу! Костецкий сидит, а Толи нету.

– Где же он? – расстроилась Галя.

– Галина Васильевна, ваш выход, – объявил ей ведущий спектакля.

Галя украдкой перекрестилась и пошла на сцену. Стоявший в кулисе старикан слегка тронул ее за руку, желая удачи, и тут же суеверно троекратно плюнул через левое плечо.

На сцене Лиза Калитина и Владимир Николаевич Панин в четыре руки играли сонату Бетховена.

Несчастный и обиженный Христофор Федорович Лемм тихо повернулся и пошел из залы.

Лиза бросила играть и догнала его почти у самых дверей.

Лиза. Христофор Федорович, простите меня. Я виновата перед вами. Я показала Владимиру Николаевичу вашу кантату; я была уверена, что он ее оценит, и она, точно, очень ему понравилась.

Дверь в ложу тихо отворилась, и к сидевшему в первом ряду Костецкому наклонился вошедший военный. Он что-то коротко сказал Костецкому.

Костецкий некоторое время смотрел на военного, потом резко встал, как будто хотел сообщить что-то всему залу, тут же сел обратно, собираясь с силами. Военный терпеливо ждал.

Наконец побелевший Костецкий медленно встал со своего стула и вышел из ложи, сопровождаемый военным.

Христофор Федорович Лемм. Ничего, ничего, вы добрая девушка, а вот кто-то к вам идет. Прощайте, вы очень добрая девушка.

Галина вышла со сцены, бросилась к своему гримерному столику, на мгновение нагнулась перед зеркалом, проверяя прическу, повернулась к костюмерше.

– Давай! – протянула она руку за шалью.

Костюмерша прижимала шаль к своей груди, молча глядя на Галину.

– Дай! – повторила Галина и рванула шаль из рук женщины.

Но та не отпускала.

– Что с ней? – Галина повернулась за помощью к ведущему спектакль и вдруг увидела, что за кулисами стояла почти вся труппа, молча смотревшая на нее.

Она увидела свою плачущую гримершу, группу суровых военных в шинелях, на плечах которых еще были следы нерастаявшего снега, и курившего, несмотря на строжайший запрет, Костецкого.

Она все-таки вытащила из помертвевших пальцев костюмерши свою шаль и вышла на сцену.

Лаврецкий. Вы меня не узнаете, а я вас узнал, даром, что уже восемь лет минуло с тех пор, как вас видел в последний раз. Вы были тогда ребенок. Я Лаврецкий. Матушка ваша дома? Можно ее видеть? –

такими словами встретил ее на сцене актер, игравший Лаврецкого.

Галя молчала. Для нее только сейчас начали становиться очевидными страшные детали того, что она увидела за кулисами.

Она молчала. Ничего не понимающий Лаврецкий внимательно смотрел на нее, соображая, чем закрыть паузу.